Знаете, что такое настоящий, тотальный шок?

Это не когда ты кричишь, бьешь посуду или картинно падаешь в обморок.

Шок — это когда твой мозг, не справившись с пиковой нагрузкой, просто выбивает пробки. Случается короткое замыкание, и ты переходишь в режим абсолютного, тупого автопилота.

Я шла по обочине дороги.

Ледяной дождь хлестал по лицу, смешиваясь со слезами, которые я даже не замечала. На одно плечо была кое-как накинута куртка. На правой ноге тяжело стучал по мокрому асфальту тяжелый ботинок, а левая ступала прямо в лужи одним лишь промокшим насквозь носком. Второй ботинок я так и продолжала судорожно сжимать в руке, словно это было какое-то табельное оружие.

Я даже не подумала вызвать такси. Не попыталась найти свою арендованную машину или хотя бы спрятаться под козырек чьего-нибудь забора в этом поселке.

Я просто шла вперед, глотая ледяной воздух, и совершенно не понимала, что делаю.

Что это сейчас вообще было?

Из-за чего я сорвалась и побежала, как сумасшедшая?

Ну поругались.

Господи, да мы с Соболевым всегда ругаемся, наш стиль общения — это перманентная стройка с использованием тяжелой артиллерии. Мы орали друг на друга тысячу раз.

Но сегодня…

Он сказал, что любит меня.

Эта мысль билась в висках пульсирующим набатом. Марк Соболев, человек с бетонным сердцем, сказал, что жить без меня не может. А потом в дверях появилась Анжелика. Свидетельство того, какой же непроходимой, эгоистичной и слепой дурой я была все эти годы.

Да что со мной не так⁈

Я влетела в его дом, швырнула в него полотенцем, разбила ему голову ботинком, а потом… просто сбежала.

Потрясающая реакция. Идеальный фасад успешного европейского архитектора дал трещину размером с Марианскую впадину.

Я резко остановилась, едва не поскользнувшись на мокрой листве.

Ледяной ветер пробирал до костей сквозь тонкий кроп-топ. Я медленно развернулась и посмотрела назад, в ту сторону, где сквозь пелену дождя светились окна особняка Марка.

Может, вернуться?

Я представила эту картину: я прихрамываю обратно в одном носке, стучу в его дверь и говорю что-то вроде: «Прости, я тут немного психанула».

Господи, какой позор.

Я покажусь ему конченой истеричкой. Полной, неадекватной дурой.

Я тихо, нервно усмехнулась, подставляя лицо под колючие капли дождя.

Да кому я вру? Он и так прекрасно знает, что я истеричка. Я только что расхреначила ему бровь. Блеск. Просто высший пилотаж.

И в этот момент сзади свет мощных фар разрезал темноту, ударив мне по ногам. Машина плавно затормозила прямо за моей спиной.

Мое сердце пропустило один тяжелый, глухой удар. А потом забилось в горле так, что стало трудно дышать.

Марк.

Это точно Марк. Догнал. Сейчас выскочит из машины, закинет меня на плечо, как мешок с цементом, и потащит обратно.

Я судорожно сглотнула, разворачиваясь к автомобилю и мысленно готовясь извиняться. Извиняться за ботинок, за свою трусость, за то, что сбежала.

Тонированное стекло водительской двери медленно поползло вниз.

Я зажмурилась на секунду, ожидая увидеть перекошенное от гнева лицо Соболева.

— Ну что, беглянка, набегалась?

Распахнула глаза. За рулем огромного черного внедорожника сидела Ритка.

Я шумно выдохнула, чувствуя, как напряжение отпускает плечи, и тут же наваливается дикая, выматывающая усталость. Я опустила голову, глядя на свой грязный, промокший носок.

— Набегалась.

— Садись давай, — Власова кивнула на пассажирское сиденье. — Прокатимся.

Я обошла капот, кое-как натянула куртку и забралась в теплый кожаный салон. Рита тут же включила печку на максимум, направляя поток горячего воздуха мне в ноги.

Мы тронулись с места.

Сначала мы ехали в абсолютной тишине. Рита не задавала вопросов, не пыталась меня успокаивать. Она просто медленно кружила по идеально асфальтированным дорожкам закрытого поселка, давая мне время согреться и собрать разлетевшиеся мысли хоть в какую-то кучу.

Она знала меня слишком хорошо — мне просто нужно было прийти в себя.

Минут через десять внедорожник свернул с освещенной аллеи и плавно покатился по узкой тропинке, ведущей в сосновый бор, который прилегал к поселку.

Рита остановила машину, заглушила двигатель, но оставила работать печку.

Я посмотрела в боковое стекло. Сквозь мокрые стволы вековых сосен, метрах в двадцати от нас, проглядывала высокая крыша особняка Марка. Отсюда нас было почти не видно, но мы могли видеть тусклый свет в его окнах.

Рита потянулась на заднее сиденье и, порывшись там, победно выудила бутылку дорогого красного вина, бокал и какую-то деревянную доску, на которой лежал кусок бри и гроздь винограда.

Я ошарашенно уставилась на этот натюрморт.

— Это что?

— Терапия, — невозмутимо отозвалась Власова, наливая рубиновую жидкость. — Подумала, что вряд ли ты сейчас захочешь пить ромашковый чай. Стащила с кухни, пока папи пытался остановить кровь. Кстати, он собирался бежать за тобой. Не благодари, я остановила. Сказала, что сама тебя догоню, а то вы бы там на дороге друг друга окончательно поубивали.

Она протянула мне бокал. Я взяла его трясущимися пальцами и сделала огромный глоток. Вино обожгло горло, но теплом разлилось по венам, немного снимая внутреннюю дрожь.

— Взяла вина, закуски, — Рита отщипнула виноградину. — До дома тут недалеко. Посидим, выдохнем, а потом можем пойти домой. Или останемся спать прямо тут, в машине. Как захочешь.

Я смотрела на подругу, на то, как она спокойно и методично организует спасательную операцию, и невольно горько усмехнулась.

— А ты никогда не думала стать психологом?

— Что? — Рита удивленно моргнула, замирая с куском сыра в руке.

— Психологом. У тебя бы получилось. Располагаешь ты к разговору. Находишь болевые точки, давишь, а потом наливаешь вино.

Ритка пожала плечами и вдруг просто приложилась прямо к горлу бутылки, делая внушительный глоток. Сглотнув, она вытерла губы тыльной стороной ладони, откинулась на кожаный подголовник и повернула голову ко мне. Взгляд её стал цепким и абсолютно серьезным. Типичный доктор Власова.

— Ну, раз уж у нас тут сеанс психоанализа, — начала она, копируя вкрадчивый тон мозгоправа. — Давай, пациент Смирнова, рассказывай. Что из того, что ты сейчас узнала, заставило тебя бежать в одном носке быстрее Усэйна Болта? То, что папи тебя до сих пор до безумия любит? Или то, что ты поняла, каким дерьмом была вся ваша ситуация?

Я зажмурилась, крепче сжимая хрустальную ножку бокала. Терапия началась. И от первого же вопроса мне захотелось открыть дверь и снова выйти под дождь.

— Да сама не знаю, Рит. Просто как-то это всё… слишком. Не ожидала. Пока мы были вместе, я всё время ждала этих слов. Сама несколько раз хотела ему сказать, но он молчал, и я молчала. А теперь, спустя столько лет, он говорит это… и в ту же секунду за моей спиной появляется Анжелика. Как живой укор. Как доказательство того, что я просто эгоистичная, слепая идиотка, которая всё разрушила своими домыслами.

Рита молча выслушала мой сбивчивый монолог.

— Ань, ты отца моего знаешь? — спокойно спросила она. — Марк Соболев никогда не умел разговаривать словами через рот. Для него сказать «я тебя люблю» — это расписаться в собственной уязвимости. А он этого боится больше смерти.

Она потянулась и мягко, но уверенно накрыла мою трясущуюся руку своей ладонью.

— Когда вы были вместе, он доказывал тебе это каждый день. Он готов был переломать пальцы любому, кто на тебя посмотрит. Для него это и были слова любви. Просто они у него из бетона и стали, а не из ванильных букв.

— Но я не понимала этого, Рит! Я думала, что я для него просто удобный проект! Красивая игрушка, которую он лепит под себя, пока его настоящая семья, ты и Анжелика, остается там, за закрытыми дверями! Если бы он просто сказал мне тогда правду про ее болезнь…

— То что? — жестко перебила Рита. — Ты бы бросила Делфт? Примчалась бы сюда, ухаживать за женщиной, которую терпеть не можешь? Да, он принял решение за тебя. Как типичный диктатор. Ошибся ли он? Да, капитально. Но он делал это, чтобы тебя защитить.

Я закрыла глаза, откидывая голову на подголовник. В груди всё сдавило так, что стало трудно дышать.

— Я ударила его ботинком, — истерично всхлипнула, и этот звук перешел в какой-то нервный, неадекватный смешок. — А потом сбежала в одном носке. Господи, какой позор.

Рита тоже не выдержала и фыркнула.

— Да брось, это было феерично. Папи давно заслужил получить по лбу. Хоть кто-то сбил с него эту спесь. К тому же, поверь мне, его это только завело. Мой отец не выносит покорных женщин. Ему нужна динамика…

— А Анжелика?

Рита тяжело вздохнула. Вся ее ирония моментально испарилась.

— Мама умирает уже пять лет, Ань. Это страшно звучит, но мы все к этому привыкли. Это просто длительный, мучительный процесс угасания. Она почти всё время на тяжелых обезболивающих, она половину времени вообще не понимает, кто перед ней. Папа содержит её, нанял лучших врачей, сиделок. Он делает всё, что должен делать нормальный мужик для матери своего ребенка. Но он ее не любит. И она это знает.

Власова повернулась ко мне всем корпусом, и ее взгляд стал пронзительно-серьезным.

— Не смей делать из себя злодейку в этой истории. Ты ничего у нее не украла. Их отношения закончились задолго до того, как в его жизни появилась ты. И если уж на то пошло, когда отец был с тобой — он был живым. А когда ты ушла, он превратился в механизм по зарабатыванию денег и оплате счетов.

Я смотрела на капли дождя, стекающие по лобовому стеклу, и чувствовала, как внутри меня медленно, со скрипом, переворачивается целая вселенная.

Четыре года я строила свою жизнь на фундаменте из обиды. Я убедила себя, что меня предали. Выстроила вокруг себя этот стерильный европейский панцирь. Нашла Джулиана, который никогда не заставлял мое сердце биться быстрее, но зато был безопасным.

И всё это оказалось ложью. Карточным домиком, который Соболев снес одним предложением.

— Ну, если у нас тут вечер откровений — осторожно начала я — Когда раскажешь отцу о Паше?

— Уж точно не в ближайшее время, — Ритка поморщилась и сделала еще один глоток вина. — Да и не уверена я вообще, что с Пашкой у нас что-то получится.

Я удивленно приподняла брови.

— Почему?

— Потому что, Ань, он как был трусом, так и остался. И как бы я ни пыталась найти оправдания его действиям, они не находятся. Мужику сорок лет, а ведет себя… ну зачем мне такие эмоциональные качели?

Я не сдержала усмешки.

— Эмоциональные качели? А сама меня сейчас обрекаешь на них с твоим отцом.

Ритка тихо рассмеялась и слегка ударила меня кулаком в плечо.

— Это другое! У вас любовь как из любовного романа — от ненависти до любви один шаг. А у нас с Пашей… одно сплошное разочарование.

— Романы бывают разные, Власова. Ваш — просто вот такой. В итоге всегда в книгах хэппи-энд, и у вас он будет.

— Не уверена, — она вдруг опустила глаза, задумчиво крутя бутылку.

— Что такое, Рит?

— Я, кажется, в своего мужа влюбилась.

Мой мозг на секунду закоротило. Я уставилась на нее, пытаясь переварить эту фразу.

— Эм… ну, тогда всё хорошо, да? Он и так твой муж, и вам даже разводиться не придется…

— Не хорошо, Ань. Потому что у него есть другая, и он ее любит. Артур, он… блин, он классный. Добрый, заботливый, всё понимает. Вот если бы я знала с самого начала, каким на самом деле может быть этот мужчина, то я бы с Пашей даже…

Я тяжело вздохнула, потирая виски свободной рукой.

— Господи, Власова, в этом вся ты. Сколько раз ты влюблялась, пока мы учились? Пять? Шесть раз? Не всегда чувство безопасности и благодарность за какие-либо действия называются любовью. Помнишь того парня из столовой, который тебе последний эклер отдал? Ты потом месяц по нему воздыхала, пока тебе другой мальчик зонтик не одолжил на парковке!

Рита вспыхнула, возмущенно откинув волосы за спину.

— Сравнила тоже! Эклер и брак! Ань, ты не понимаешь… Он смотрит на эту свою «деревенщину» так же, как мой отец сегодня смотрел на тебя. Словно она — центр его вселенной. А я для него просто броня от родителей. И знаешь, как это больно — жить в одном доме с идеальным мужиком и знать, что он думает о другой?

Она отвернулась к окну.

В ее голосе звучала такая неприкрытая, звенящая тоска, что мне стало за нее до одури страшно.

Две девочки, сбежавшие в свои золотые клетки.

Я — в Европу к своему спокойному юристу, она — в фиктивный брак к идеальному наследнику. Обе искали безопасности, обе думали, что обманули систему. И обе оказались в полной заднице.

— Рит… — я мягко коснулась ее плеча. — Если всё так, то тем более нужно заканчивать этот цирк. Жизнь слишком короткая, чтобы тратить ее на чужие сценарии.

Власова шмыгнула носом, смахнула непрошеную слезу и, сделав глубокий вдох, снова надела на себя маску непробиваемой стервы.

— Ладно. Хватит обо мне. Мои проблемы по сравнению с твоим забегом по лужам — это так, мелочи жизни.

Она включила свет в салоне и выразительно посмотрела на мои ноги. Точнее, на мой единственный промокший носок.

— И что мы будем делать с тобой, Золушка? Время — почти полночь. Останемся тут или пойдем домой?

Я опустила глаза. Глубоко вдохнула холодный воздух, пахнущий мокрой хвоей, и медленно выдохнула, чувствуя, как отступает паника.

— Пошли домой.

Рита коротко кивнула, закинула пустую бутылку на заднее сиденье и завела мотор.

Когда мы бесшумно открыли тяжелую входную дверь и зашли в темный, спящий холл особняка, Рита стянула с себя куртку, повесила ее на крючок и шепнула:

— Твоя комната еще свободна. Иди спать.

Я молча кивнула и пошла по коридору.

Только не в сторону гостевой спальни.

Мои босые ноги сами, по давно заученному, врезавшемуся в подкорку маршруту, несли меня туда, где находилась его территория.

Дверь в спальню Марка была приоткрыта. Полоска тусклого света падала на идеальный паркет.

Я толкнула створку и шагнула внутрь.

Он лежал на своей огромной кровати, откинувшись спиной на изголовье. В одних темных домашних штанах, с открытым ноутбуком на животе. На левой брови белел пластырь.

Услышав мои шаги, Марк поднял голову.

Его пальцы просто замерли над клавиатурой.

В тусклом свете ночника его глаза казались абсолютно черными, непроницаемыми омутами. Он не пытался заговорить или что-то спросить. Он просто смотрел на меня. Сканировал мой промокший кроп-топ, растрепанные влажные волосы. И молчал.

В этом молчании не было ни упрека, ни торжества победителя. Только какое-то первобытное, замершее ожидание.

Я тоже ничего не сказала. Прошла мимо кровати прямиком к его гардеробу. Открыла дверцу, вдохнув знакомый до боли запах и, не глядя, вытянула с полки его чистую черную футболку.

Всё так же молча скрылась в ванной комнате.

Я не стала тратить время на долгие процедуры, быстро приняла душ и вышла обратно в спальню.

Марк не шевелился. Он всё так же сидел с ноутбуком, и его взгляд неотрывно следил за каждым моим шагом.

Подошла к кровати, откинула край тяжелого одеяла и бесшумно нырнула под него. Придвинулась вплотную, легла, положив голову ему на грудь и закинула ногу на его бедро.

— Что делаешь? — совершенно спокойно, будничным тоном спросила я, скользнув взглядом по светящемуся экрану монитора.

Под моей щекой, ломая весь его невозмутимый, каменный фасад, его сердце колотилось с такой бешеной, ненормальной скоростью, словно он только что пробежал марафон с препятствиями. Удары были тяжелыми, рваными, гулкими. Они выдавали с головой то, что сейчас на самом деле творилось внутри этого железного человека.

— Сметы просматриваю.

Я чуть потерлась щекой о его грудь, чувствуя, как меня окончательно отпускает. Как с грохотом осыпается моя выверенная броня, уступая место чему-то настоящему, живому и до одури родному. Моему личному фундаменту.

— Долго еще будешь?

Ответом мне был резкий, сухой щелчок.

Марк захлопнул ноутбук так стремительно, словно тот внезапно загорелся, и одним небрежным движением отшвырнул его на прикроватную тумбочку.

Я удобнее устроилась на его груди, подоткнув под себя край одеяла, и с облегченным, глубоким выдохом закрыла глаза.

Его сильные, горячие руки тут же сомкнулись на моей спине. Он обнял меня так крепко, словно боялся, что я снова растворюсь в воздухе, прижал к себе всем телом и глубоко зарылся лицом в мои влажные волосы.

Горячие губы коснулись моей макушки в долгом, отчаянном поцелуе. И в этом жесте, в этом бешеном стуке его сердца было сказано абсолютно всё, что мы не умели произносить вслух.