Я стояла между его коленями, сжимая в руке наполовину отклеенный бактерицидный пластырь, и смотрела на то, как рушится операционная система Марка Соболева.

Всемогущий бетонный диктатор, человек, который не моргая выдерживал прессинг министров и конкурентов, буквально на моих глазах приобрел цвет свежего цемента. Желваки на его лице застыли, глаза остекленели.

Он даже дышать перестал.

Я медленно, чувствуя, как дергается глаз, перевела взгляд на Риту.

Эта ненормальная стояла, прислонившись к кухонному острову, и откровенно, абсолютно бесстыдно наслаждалась произведенным эффектом.

Я реально не знала, что мне сейчас делать: то ли истерично рассмеяться в голос, то ли прибить эту придурушную прямо здесь.

— Ты отца до инфаркта довести хочешь? — процедила, глядя на подругу.

Ритка не выдержала. Она сложилась пополам, пряча лицо в ладонях, и начала смеяться. Громко, до слез, едва удерживаясь на ногах.

— Нет… ты… ты видишь его лицо⁈ — выдавила она сквозь приступы хохота. — Анька, это же шедевр!

Я тихонько зашипела, потому что в этот момент руки Марка, лежавшие на моей талии, внезапно ожили. Его длинные пальцы судорожно, почти до хруста впились в мои бока. Железная, мертвая хватка. Мне стало реально больно.

— Эй! Марк? — наклонилась и помахала рукой прямо перед его застывшим лицом. — Марк, алло! Прием! Выдыхай.

Он часто-часто заморгал.

Его грудная клетка начала тяжело, прерывисто вздыматься, разгоняя застрявший в легких воздух, но взгляд всё еще был абсолютно безумным.

— Во-первых, — я попыталась оторвать его стальные пальцы от своих ребер, — отпусти, мне больно! А во-вторых, я бы в жизни не назвала свою дочь Верой. Что за ретро-фантазии? Вера это Риткина знакомая.

— Дочь?.. — хрипло, едва слышно выдавил он. Этот звук шел откуда-то из самой глубины его груди, словно там проворачивали ржавые шестеренки. Он смотрел на меня так, будто видел призрака.

Ритка за моей спиной хрюкнула и сползла по столешнице, окончательно теряя человеческий облик от смеха.

— Ну вот, ты сломала его! — рявкнула я на подругу, отчаявшись разжать его руки. — Чини теперь!

Размахнулась и со всей дури хлопнула Марка ладонью по плечу. Звук удара хлестко разнесся по кухне.

— Очнись, Соболев! Нет у меня никакой дочери! Повторяю для контуженных: Вера — это знакомая Ритки! Мы учились с ней вместе в Делфте!

Марк снова моргнул. Взгляд начал медленно, мучительно тяжело фокусироваться на моем лице. Хватка на моих боках чуть ослабла, но руки он не убрал.

— Какая… Вера?

Я глубоко вздохнула, понимая, что сейчас, прямо на этой кухне, взорвется бомба замедленного действия, которую мы таскали с собой четыре долгих года.

— Девочка плотно подсела на наркоту, — жестко, глядя ему прямо в глаза, начала я. — Рита попросила помочь как я умею, потому что по-другому не получалось. Я вытаскивала ее из этого дерьма. Держала у себя в квартире. Тот парень, которого ты видел в подъезде — это парень Верки! Он приходил навестить ее и благодарил за то, что помогаю.

Марк замер.

— А засос? — его голос прозвучал слабо, словно он боялся услышать ответ.

Я горько, почти зло усмехнулась.

— Это не засос, Марк, как я уже тебе говорила. Это синяк от укуса. Ее ломало. Я пыталась удержать ее, чтобы она не разбила себе голову, а она вцепилась мне зубами в шею, потому что не соображала, что делает.

Тишина.

Марк смотрел на меня.

Его рот слегка приоткрылся. Лицо, недавно бледное, теперь начало покрываться медленным, обжигающим румянцем тотального, катастрофического осознания.

— А ты тут при чем?

Я поворачиваюсь к Ритке.

Смех Власовой обрывается так же резко, как если бы кто-то выдернул шнур из розетки. Она сползает со столешницы, выпрямляется и вдруг становится абсолютно серьезной. Вся ее напускная бравада и хулиганский задор исчезают.

Она смотрит на отца.

— Потому что я ее об этом попросила.

Марк переводит непонимающий взгляд на дочь. Его брови сходятся на переносице.

— Ты попросила? Зачем? Кто такая эта Вера и почему ты втягиваешь Аню в криминал с наркоманами?

Рита сглатывает. Я вижу, как ей страшно, но она делает шаг вперед, выходя на свет.

— Потому что я знала, что Аня справится. Потому что… на месте этой Верки когда то была я.

В кухне повисает такая оглушительная, мертвая тишина, что становится слышно, как капли дождя бьются о панорамные окна.

Марк замирает. Его лицо, только что начавшее приобретать нормальный оттенок, снова становится серым. Он медленно, словно не веря собственным ушам, качает головой.

— Что ты сказала?

— Я сидела на наркоте, пап, — голос Риты дрожит, но она не отводит взгляда. — На первом курсе. Летом я словила жесткий передоз. Я бы скорее всего сдохла, но меня нашла она.

Рита указывает на меня дрожащим пальцем.

— Она не стала звонить тебе, потому что я умоляла на коленях этого не делать. Она притащила меня в свою комнату. Привязала к батарее. И два месяца, пока все думали, что я на море, она выхаживала меня. Кормила с ложки, поила водкой, чтобы снять ломку, и не спала ночами. Она вытащила меня с того света.

Марк перестает дышать.

Его глаза расширяются, зрачки метаются от Риты ко мне и обратно. Вся его монолитная, нерушимая картина мира, в которой он — всемогущий контролер, защищающий свою семью, прямо сейчас разлетается на мелкие осколки.

Он не знал. Он, контролирующий каждый шаг своих подчиненных, пропустил момент, когда его собственная, единственная дочь умирала. И спас ее не он.

— Рита… — хрипло выдыхает он, пытаясь подняться со стула, но ноги его явно не держат.

— Я чиста уже много лет. И всё благодаря твоей белке. Поэтому, когда Верка попала в такую же беду, я на коленях умоляла Аню помочь. Она не хотела! Боялась проблем, боялась, что ты узнаешь! Но я заставила ее.

Рита замолкает, шмыгая носом.

Марк медленно, словно во сне, переводит взгляд на меня.

Его руки, всё еще лежащие на моей талии, безвольно разжимаются. Он отпускает меня, словно не имеет больше права прикасаться.

Я стою перед ним с наполовину отклеенным пластырем в руках, чувствуя, как у меня самой щиплет в носу. Я никогда не хотела, чтобы он узнал это вот так. Не хотела бить его этим чувством вины. Но этот нарыв должен был когда-то лопнуть.

— Четыре года, — цедит скыозь зубы Марк — Четыре года… я считал, что ты мне изменила. А ты в это время прятала от меня мою дочь-наркоманку и спасала чужую жизнь?

— Ну… получается так. — пожимаю плечами.

— Ты дура?

Рита, поняв, что главная бомба взорвалась и разрушения достигли максимума, тактично делает шаг назад.

— Ладно. Мне пора. Пойду… поплачу в своей комнате.

Она разворачивается и быстро исчезает в коридоре, оставляя нас одних в оглушительной тишине кухни.

В глазах Марка — абсолютный хаос. Вся его выверенная система координат только что рухнула.

Я делаю глубокий вдох, крепче сжимая в руке этот несчастный пластырь, и выпрямляюсь.

— Попрошу без оскорблений, — чеканю ледяным тоном. — Напомню, ты и сам себя повел не очень хорошо. Не рассказал, что Анжелика больна.

Марк резко поднимается. Стул со скрипом отлетает назад, едва не падая. Он нависает надо мной, и его глаза, только что растерянные, мгновенно вспыхивают черным, яростным огнем.

— Не очень хорошо⁈ — ревет он, делая шаг ко мне так стремительно, что я инстинктивно вскидываю подбородок, чтобы не отступить. — Да я, блять, тебя волновать не хотел! Еще и это вешать на тебя! Ты училась! Ты была в другой стране, у тебя сессии, проекты, дедлайны! Ты и так из-за каждого моего отъезда с ума сходила! Я должен был позвонить и сказать: «Привет, белка, у матери моей дочери метастазы, она тут воет от боли у меня в соседней комнате, а я не знаю, доживет ли она до утра»⁈

— Да! — кричу в ответ, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. — Да, Марк! Именно это ты и должен был сделать! Потому что мы были вместе! Потому что я думала, что мы — партнеры! А ты обращался со мной как с хрустальной вазой, которую нужно держать в неведении! Ты позволил мне слушать ее стоны в трубке и думать, что ты меня предал! Ты позволил мне уйти!

— А ты⁈ — он со всей дури бьет кулаком по столешнице острова. — Ты чем лучше, Смирнова⁈

Он хватает меня за плечи. Его пальцы впиваются в меня жестко, бескомпромиссно — не причиняя боли, но намертво фиксируя на месте.

— Ты скрыла от меня, что моя собственная дочь чуть не сдохла от передоза! — его голос срывается на хриплый, отчаянный рык. — Ты, блять, рисковала своей свободой, своей жизнью, связываясь с наркоманами, которые могли пырнуть тебя ножом в подъезде! И ты даже не пискнула мне об этом! Ты думаешь, это доверие⁈

— Я спасала твою дочь от тебя же! — выкрикиваю ему прямо в лицо, пытаясь вырваться, но его хватка железная. — Ты бы запер ее в рехабе, сломал бы ей жизнь, растоптал бы своим контролем! Она умоляла меня на коленях! И я спасла ее! Сама! Потому что я тоже умею решать проблемы, прикинь⁈ Не только ты тут всемогущий «решала»!

— Какого хрена ты всё всегда берешь на себя⁈ Ты должна была позвонить мне! Рассказать о чем просит Марго, я бы все решил. Я бы тебя защитил.

— А кто бы защитил меня от тебя⁈ — мой голос срывается, на глаза наворачиваются злые, горячие слезы. —

Ты

всё решал! Отправил меня учиться. Снимал мне квартиры, покупал машины! А когда стало по-настоящему плохо — ты просто закрылся в своем бетонном бункере со своей бывшей и решил, что я слишком слабая, чтобы вынести правду! Мы оба всё разрушили, Марк! Оба! Потому что ни хрена друг другу не доверяли!

Марк тяжело дышит. Его грудная клетка ходит ходуном, прижимаясь к моей. Желваки на его скулах перекатываются, как каменные жернова. Он смотрит на меня так, словно хочет убить и задушить в объятиях одновременно.

— И что теперь? — глухо, с пугающей, звенящей угрозой произносит он. Хватка на моих плечах меняется — его ладони скользят к моей шее, большие пальцы ложатся на пульсирующие жилки, почти обжигая. — Теперь ты нашла себе безопасного, стерильного европейца? Который ни черта от тебя не скрывает, потому что ему просто плевать на то, что с тобой будет? Он хоть раз за тебя кулаки в кровь разбивал, Аня⁈ Он хоть раз сходил по тебе с ума так, что жить не хотелось⁈

— Зато он не делает из меня дуру! И не пытается меня контролировать!

— Да⁈ — Марк криво, зло усмехается. — И как? Сильно тебя это спасает, когда ты подо мной стонешь? Сильно тебе помогает его «уважение личных границ», когда я трахаю тебя в дешевой гостинице, а ты даже не вспоминаешь, как зовут твоего жениха⁈

Удар попадает точно в цель.

Я задыхаюсь от возмущения и правдивости его слов. Размахиваюсь, чтобы ударить его по лицу, но Марк перехватывает мое запястье прямо в воздухе. Легко. Играючи.

— Пусти!

— Не пущу. Мы четыре года играли в это гребаное благородство, Аня. Четыре года строили эти фасады. Больше я в это дерьмо не играю.

— Отпусти меня, Марк. Мы всё выяснили. Ты не изменял, я не изменяла. Мы два идиота, которые «спасали» друг друга. Всё. Инцидент исчерпан. Мне нужно ехать в отель.

— Никуда ты не поедешь.

Он отпускает мое запястье, но лишь для того, чтобы обхватить мое лицо обеими руками. Его большие, горячие ладони фиксируют мою голову. Кровь из его рассеченной брови снова начинает сочиться, стекая по виску, но он даже не обращает на это внимания.

— Неужели ты, белка, не видишь, что я жить без тебя не могу?

Его голос падает до хриплого, надломленного шепота, который пробирает до самых костей.

— Ты думаешь, я просто хотел тебя контролировать? Ты думаешь, мне просто нравилось быть главным? Да я с ума сходил от страха за тебя. Ты стала моим кислородом, Аня. Моим гребаным фундаментом. Четыре года… четыре года я возводил эти чертовы небоскребы, заливал бетон, подписывал контракты, а внутри меня была выжженная, мертвая пустыня. Потому что без тебя моя несущая конструкция рухнула к чертям собачьим.

Я стою, не в силах даже пошевелиться. Воздух застревает в горле колючим комом.

— Я люблю тебя.

Три слова. Простые, затертые до дыр миллионами людей, но сейчас они бьют меня наотмашь, как удар бетонной плиты.

— Слышишь меня, Смирнова? Я тебя люблю.

Он прижимается своим лбом к моему. Его дыхание обжигает мои губы.

— Я никогда никому этого не говорил. Ни разу в своей конченой жизни я не произносил этого вслух, потому что считал это слабостью. Но я люблю тебя так сильно, что готов сдохнуть, лишь бы ты просто была рядом. И я не отдам тебя никакому европейцу. Слышишь? Не отдам.

Мой мир просто останавливается.

За все годы, что мы были вместе, за все те разы, когда срывался ко мне, он ни разу не говорил о любви. Он доказывал это поступками, да, но эти слова…

Сейчас они звучат так пронзительно, так отчаянно и искренне, что вся моя выстроенная броня осыпается в прах. Мои губы приоткрываются. Я хочу что-то сказать. Хочу закричать, хочу ударить его снова или, наоборот, вцепиться в его плечи и разрыдаться, как маленькая девочка.

Не знаю, что ответить. В голове абсолютный, звенящий вакуум.

И в эту самую секунду, когда мое сердце готово разорваться от его признания, тишину разрезает тихий, слабый женский голос.

— Что ж вы так кричите…

Голос звучит надтреснуто, безжизненно, но он обладает эффектом разорвавшейся гранаты.

Марк мгновенно каменеет. Его руки на моем лице вздрагивают.

Я медленно, словно в страшном сне, поворачиваю голову в сторону коридора.

В арке кухни, держась тонкой, почти прозрачной рукой за дверной косяк, стоит она.

Мое сердце сжимается в ледяной, болезненный комок. Это не та ухоженная, глянцевая, красивая женщина что я помнила.

Передо мной стоит живой призрак.

На ней надет дорогой, но теперь висящий мешком кашемировый домашний костюм. Она похудела до такой степени, что сквозь ткань проступают острые углы костей. Кожа на ее лице приобрела серовато-желтый, пергаментный оттенок, а под глазами залегли глубокие, черные тени. Но самое страшное — это ее голова. Волос нет. Совсем. Череп туго повязан шелковой косынкой, из-под которой не выбивается ни единой пряди.

Анжелика.

Она смотрит на нас выцветшими, уставшими от бесконечной боли глазами. В них нет ни ревности, ни злости. Только глухое, медикаментозное равнодушие человека, который уже одной ногой стоит за гранью.

Реальность бьет меня под дых с такой силой, что я забываю, как дышать.

Все те слова Марка о метастазах, о том, как она выла от боли у него в соседней комнате… одно дело слышать это в порыве ссоры. И совершенно другое — увидеть этот кошмар своими глазами. Увидеть доказательство того, каким же чудовищным эгоистом и слепцом я была все эти годы.

Я задыхаюсь.

Чувство вины, шок, его признание в любви, Риткины тайны, метель в Сибири, Джулиан — всё это сливается в один вращающийся, тошнотворный водоворот.

Это слишком. Для одного вечера, для одной жизни — это просто слишком.

— Аня… — хрипло зовет Марк, делая движение ко мне.

Но я уже пячусь назад.

Мой инстинкт самосохранения, сейчас вопит только одно: беги.

Я отступаю на шаг. Потом на второй.

Мой взгляд падает на пол, туда, где валяется мой ботинок.

Резко наклоняюсь. Хватаю его рукой. Даже не пытаюсь надеть — просто сжимаю в пальцах ледяную кожу. Выпрямляюсь, бросаю последний, затравленный взгляд на Марка с его окровавленным лицом и на умирающую Анжелику в дверях.

Ни слова. Ни звука.

Разворачиваюсь и срываюсь с места.

— Аня, стой!

Я вылетаю в холл, врезаюсь плечом в стену, чудом удерживаюсь на ногах. Хватаю с банкетки свою куртку, дергаю на себя тяжелую входную дверь и выскакиваю прямо в ледяной московский дождь, убегая прочь из этого дома.