Мы зашли в номер. Обычная, ничем не примечательная гостиница — далеко не «Ритц» и не те роскошные люксы, к которым привык Марк, но вполне пригодная для жизни. Чисто, опрятно: широкая двуспальная кровать, плотные темные шторы, тяжелое кресло у небольшого столика и запах дешевого лимонного средства для уборки.

Марк закрыл за нами дверь, прижимая телефон к уху.

— Марго спрашивает, как ты? — бросил он мне, не отрываясь от разговора.

Я поставила свою дорожную сумку на пуфик, чувствуя, как наваливается свинцовая усталость.

— У тебя телефон выключен, — пояснил он.

— Сел. Позвоню ей завтра.

Марк кивнул и снова переключился на трубку:

— Она позвонит тебе завтра, Марго. Всё хорошо, погода дрянь. Если погода наладиться вернемся завтра. Да.

Я потянулась за чистыми вещами, краем уха слушая его голос. Вдруг тон Марка резко изменился, став жестким и раздраженным:

— Марго, разберись со своей матерью, пожалуйста, сама. Нет. Нет, я сказал. Блять, Марго, это твой муж и твоя мать, вы взрослые люди, договоритесь уже как-нибудь!

Он раздраженно отключил телефон и бросил его на покрывало кровати.

Я предпочла не комментировать этот семейный скандал. Подхватив домашние шорты и простую футболку, я молча скрылась в ванной. Умылась ледяной водой, пытаясь смыть с себя тяжесть этого бесконечного, выматывающего дня, кладбище, запах корвалола и ссору с тетей Леной.

Переодевшись, я вышла обратно в комнату. Марк стоял у окна. Услышав шаги, он обернулся.

— Голодная?

— Нет. Спать хочу.

— Ладно, ложись. Я поработаю немного.

Я молча пожала плечами, откинула край покрывала и забралась под одеяло, отвернувшись к стене. Вскоре со стороны ванной послышался шум воды. Марк принимал душ.

Минут через пятнадцать вода смолкла. Марк вышел в белом отельном халате. Он не стал включать верхний свет, зажег только небольшую лампу на столе. Достал из своей кожаной сумки ноутбук, опустился в кресло и открыл крышку.

Я лежала в полутьме, не закрывая глаз. Бледное, холодное свечение от монитора выхватывало из темноты его профиль — резкий, упрямый, сосредоточенный. Я смотрела на линию его скул, на влажные темные волосы, чуть зачесанные назад, на широкие плечи под махровой тканью халата.

И где-то глубоко внутри вдруг шевельнулась совершенно иррациональная, пугающая мысль.

Я всё еще его хочу.

Спустя четыре года. Спустя столько боли и взаимных обвинений. Мне хотелось сбросить это одеяло, подойти к нему, прижаться к его спине и вдохнуть родной запах. Это было сродни зависимости, от которой не придумали таблеток.

— Чего не спишь, белка? — его низкий голос прозвучал тихо. Он даже не повернул головы от экрана, но каким-то животным чутьем поймал мой взгляд.

— Не называй меня так.

Марк усмехнулся.

— У твоей тети есть ребенок?

— Был. Мальчик. Он умер, когда ему было пять.

Я услышала, как Марк перестал печатать. Тишина в комнате стала плотной, осязаемой.

— Ему нужно было дорогостоящее лечение, — продолжила, глядя в темноту перед собой. — Квоты не было. Поэтому они с моей матерью решили продать старый семейный дом, который был у них в наследстве пятьдесят на пятьдесят. Но чтобы быстрее и проще оформить сделку, тетя Лена официально отказалась от своей доли в пользу матери. Поверила родной сестре, чтобы легче было продавать. И она… она продала его. Забрала все деньги вместе с долей тети и просто умотала с ними, оставив сестру без копейки на улице. Мой двоюродный брат умер, так и не дождавшись лечения.

Я замолчала.

— Почему она это сделала?

— Теперь уже никто не узнает, — я сухо сглотнула, глядя в стену. — Они много лет не общались после этого. Я сама о тете узнала только после… — замолчала, не желая снова произносить это вслух.

— Понял. Не продолжай, — быстро отрезал Марк. В полумраке раздался легкий стук — он закрыл крышку ноутбука. — Но в одном твоя тетя права, Ань. Нужно уметь прощать и двигаться дальше.

Эти слова подействовали на меня как удар тока. Я резко села на кровати, сбросив одеяло, и посмотрела прямо на него.

— Это ты сейчас о моей матери говоришь или о себе?

Он отложил ноутбук на соседнее кресло и повернулся ко мне. Лицо снова стало непроницаемым.

— Меня прощать не за что, я ничего не сделал.

— Да что ты говоришь, — я издала короткий, злой смешок. — Белый и пушистый Марк Александрович Соболев. Сама невинность.

Его челюсти сжались.

— Ты поругаться, что ли, хочешь?

— Еще чего, — фыркнула, вставая с кровати. В горле пересохло так, что было больно глотать. Я направилась к столику, чтобы налить себе воды.

— Ань, это же ты мне изменила. Ты меня бросила, — его голос ударил мне в спину.

Я замерла со стаканом в руке. Медленно обернулась.

— Ты сам себе всё надумал. Твоя больная фантазия, я здесь ни при чём.

— Надумал? — он сделал медленный шаг ко мне. — То есть, увидев, как ты сосешься с другим мужиком, я это себе просто надумал? Оптическая иллюзия, да?

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Да.

Марк провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть усталость, и посмотрел на меня так, будто видел впервые.

— Ань… Я всё мог бы тебе простить. Любую истерику, любую глупость. Но не блядство.

Я усмехнулась.

— И это мне говорит человек, с которым под одной крышей живет его бывшая? Моралист хренов. Она ведь до сих пор с тобой живет, Марк?

Его челюсти сжались. Лицо окаменело, превратившись в бесстрастную маску.

— Она мать моего ребенка…

— Твой «ребенок» — уже взрослая женщина! И ее мать вполне могла бы жить отдельно. Если, конечно, вы не решили сойтись, трогательно вспомнив былые времена!

Марк шагнул ко мне вплотную.

— Ты ничего не знаешь.

— И знать не хочу.

Мы замерли друг напротив друга.

Расстояние между нами стерлось до минимума.

Мы дышали тяжело, рвано, глядя друг другу в глаза с отчаянной, жгучей ненавистью, которая за долю секунды переплавилась в нечто совершенно иное.

Один судорожный вдох. Выдох.

И нас просто сорвало.

Я даже не поняла, кто сделал первое движение.

Мы бросились друг на друга, как изголодавшиеся звери. Его губы накрыли мои жадно, бескомпромиссно, выбивая из легких весь кислород. Стакан выскользнул из моих пальцев, с глухим стуком откатившись по ковру.

Мои руки сами собой вцепились в ворот его халата, а его пальцы уже путались в ткани моей футболки, с силой дергая ее вверх.

Я стянула с него халат, пока он избавлял меня от одежды, отбрасывая ее куда-то в сторону.

Через секунду мы оба тяжело дышали, прижимаясь друг к другу. Марк обхватил меня за талию, его горячие губы скользнули по моей шее, спускаясь ниже, к ключицам.

— Ты же потом не будешь мне предъявлять, что я разрушил твою жизнь с твоим парнем? — вдруг глухо спросил Марк, отрываясь от моих губ и поочередно целуя сначала одну грудь, потом вторую, сводя меня с ума.

Я запрокинула голову, судорожно вдыхая, цепляясь пальцами за его плечи.

— Ты решил вдруг вспомнить о моей девичьей чести?

Он остановился, поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза.

— Я вообще не джентльмен, Аня. Забыла? Я тебя сейчас трахну и мучиться от угрызений совести не буду.

— Вот и отлично, — выдохнула ему в губы, окончательно отпуская все тормоза.

Он подхватил меня под бедра и, сделав несколько быстрых шагов, опустился на край кровати, оставляя меня сидеть на нем верхом.

Мои ноги рефлекторно крепко обхватили его торс. Я вцепилась пальцами в его плечи, задыхаясь от близости, от того, как его горячая, обнаженная кожа обжигала мою. Четыре года. Четыре года я убеждала себя, что забыла этот запах, эти жесткие руки, этот подавляющий, собственнический магнетизм. Какая же я была идиотка.

Марк смотрел на меня. В полумраке гостиничного номера его глаза казались абсолютно черными, бездонными, полными такого первобытного, изголодавшегося безумия, что у меня перехватило дыхание. Он пожирал меня взглядом, скользя по лицу, шее, ключицам, по моим шрамам, которые теперь перекрывала татуировка.

Его большие ладони легли на мои лопатки, а затем скользнули вниз, по позвоночнику. Он притянул меня к себе вплотную, так, что моя грудь прижалась к его груди.

— Четыре года, — прорычал он мне в губы, и в этом звуке было столько скопившейся боли и злости, что меня пробило дрожью. — Четыре гребаных года, Аня.

Он опрокинулся назад, увлекая меня за собой. Я оказалась сверху, прижатая к нему всем телом. Но он не позволил мне задержаться в этой позе надолго. Память Марка работала безупречно даже сейчас, когда у нас обоих окончательно сорвало тормоза.

Он жестко, но невероятно бережно перехватил меня за талию и одним мощным, плавным движением перекатил нас по матрасу.

Я оказалась на коленях, уткнувшись лицом и предплечьями в прохладные отельные подушки. Никакой спины. Никакой беспомощности. Мое главное, нерушимое правило, которое он свято чтил. Только он.

Его тяжелая, горячая грудь тут же впечаталась в мою спину. Он накрыл меня собой, словно бетонным куполом, отрезая от всего остального мира, от метели за окном, от моего прошлого и от моего вылизанного, стерильного европейского настоящего.

Его губы коснулись моего плеча, обжигая.

Руки по-хозяйски, жадно скользнули по моим бедрам, сминая податливую кожу.

— Моя, — глухо выдохнул он, укусив меня за мочку уха. — Слышишь? Только моя.

Я судорожно втянула воздух, выгибаясь навстречу его рукам. В голове не осталось ни единой связной мысли.

Какой к черту Джулиан? Какие правильные отношения?

Всё это сейчас казалось пластиковым, искусственным суррогатом по сравнению с тем диким, разрушительным ураганом, который творил со мной Марк.

Раздался короткий шорох — он дотянулся до своих сброшенных брюк, решая вопрос с защитой. А в следующую секунду его ладони намертво зафиксировали мои бедра.

Он толкнулся внутрь. Сразу. На всю длину. Без всяких прелюдий и долгих подготовок, потому что мы оба были уже на грани взрыва.

Из моего горла вырвался рваный, пронзительный крик, который я едва успела заглушить, впившись зубами в наволочку. Тело, отвыкшее от таких габаритов, от такой бескомпромиссной, подавляющей мужской силы, отозвалось сладкой, тягучей вспышкой боли, которая моментально переплавилась в чистый, слепящий экстаз.

— Господи… Марк… — проскулила, отбрасывая голову назад.

— Да белка, — хрипло прошептал он, замирая на пару секунд внутри меня, давая привыкнуть.

Его пальцы зарылись в мои волосы на затылке, слегка оттягивая их назад, заставляя выгнуть шею.

Он начал двигаться.

Сначала медленно, глубоко, тягуче, словно заново изучая каждый миллиметр моего тела, проверяя свои права на эту территорию. Каждый его толчок отдавался где-то в солнечном сплетении. Я скулила, царапая ногтями простыню, чувствуя, как внутри разгорается ядерный реактор.

Это было не просто физическое соитие. Это была схватка. Выплеск всей той обиды, тоски и ярости, которую мы копили друг на друга эти годы. Он наказывал меня за то, что я ушла. А я наказывала его за то, что он меня променял на нее.

Темп нарастал. Марк больше не сдерживался. Его дыхание сорвалось, превратившись в тяжелый, звериный рык. Он вбивался в меня с такой сокрушительной, отчаянной силой, что кровать под нами ходила ходуном, грозя развалиться.

— Скажи это, — прохрипел он, жестко кусая меня за плечо.

Толчок.

Еще один. Выбивающий остатки кислорода.

— Скажи, что ты всё еще моя. Что твой рафинированный юрист тебя так не трахает!

— Мечтай, — закричала, уже не сдерживаясь, запрокидывая голову, слепо ища его губы.

Он поймал мои губы, целуя так грубо и глубоко, что я почувствовала вкус собственной крови от прокушенной губы.

Мой пульс зашкаливал.

Мир сузился до его горячих рук на моей талии и того оглушительного, раскаленного трения, которое стирало в пыль всю мою независимость. Меня натягивало, как струну. Искры перед закрытыми глазами превратились во вспышки сверхновых.

— Марк… — я задыхалась, выгибаясь дугой, чувствуя, как напряжение достигает критической, невыносимой точки.

— Давай, Ань. Со мной.

Он жестко перехватил мои бедра, сделал несколько финальных, невероятно глубоких и быстрых толчков.

Оргазм ударил меня, как высоковольтный разряд.

Меня буквально разорвало на части. Я закричала в голос, судорожно сокращаясь, не в силах контролировать собственное тело. Спазмы удовольствия накатывали волна за волной, выжигая всё вокруг.

Сквозь звон в ушах я услышала его глухой, гортанный рык. Марк вжался в меня в последний раз, стиснув пальцы на моей талии, и замер, тяжело наваливаясь на мою спину.

Мы рухнули на скомканные, влажные от пота простыни.

Я лежала на животе, абсолютно обессиленная, не в силах даже пошевелить пальцем. Марк тяжело дышал, уткнувшись мокрым лбом в пространство между моих лопаток. Его рука всё еще собственнически, тяжело лежала на моей талии, не позволяя отодвинуться даже на миллиметр.

За окном бесновалась сибирская метель, завывая в старых щелях, но в этой дешевой гостиничной комнате было жарко, как в эпицентре вулкана.

— Ты как?

— Не льсти себе Марк. Кажется не прошло и десяти минут. Стареешь.

Он рассмеялся и перекатился на спину.

— Десять минут? — он лениво закинул руки за голову, глядя на меня с абсолютно бесстыдной, самодовольной ухмылкой. — Смирнова, я просто пожалел твою отвыкшую от нормальных нагрузок конструкцию. Тебя же трясет так, словно ты под напряжением в двести двадцать вольт. Если бы я растянул сдачу объекта на час, у тебя бы фундамент треснул.

Я фыркнула, с трудом приподнимаясь на локтях и глядя на него сверху вниз. Мои мышцы действительно предательски дрожали, а между ног всё еще пульсировало отголосками мощного оргазма, но признаваться в этом я не собиралась.

— Мой фундамент выдерживал европейские еврокоды, Соболев, а вот твоя самоуверенность, видимо, компенсирует возрастные изменения. Понимаю. Возраст, Марк, это не шутки. Наверное, тебе стоит выписать у врача какие-нибудь витамины.

В его темных глазах полыхнул знакомый, азартный огонь. Он даже не стал спорить. Одно резкое, хищное движение — и его жесткие ладони сомкнулись на моей талии, сдергивая меня обратно. Я охнула, когда он впечатал меня в свою горячую грудь, заставив лечь на него сверху.

— Возрастные изменения, значит? — его голос упал до того самого обволакивающего, вибрирующего баритона, от которого у меня внутри снова начало предательски скручиваться горячим узлом. — Ну давай, белка. Проведем повторную экспертизу. Раз уж первая комиссия осталась недовольна сроками реализации.

— Я могу написать официальную рекламацию, — прошептала, упираясь подбородком в его ключицу, но даже не пытаясь вырваться из кольца его рук. — С указанием всех дефектов генподрядчика. Плохая выносливость, спешка при заливке, игнорирование пожеланий заказчика…

— Пиши, — хмыкнул Марк. Его рука медленно, обжигающе заскользила по моей спине вниз, по-хозяйски сминая мою ягодицу и прижимая меня плотнее к своему паху. И я с замиранием сердца почувствовала, что он, черт возьми, снова готов. Абсолютно и бескомпромиссно. — Только боюсь, у тебя ручка из пальцев выпадет. Потому что во вторую смену этот подрядчик обычно работает без тормозов.

— Звучит как пустая рекламная брошюра.

Я оперлась ладонями о его горячую грудь и плавно скользнула ниже, усаживаясь на его бедра.

Марк напрягся, внимательно следя за каждым моим движением. Чуть приподнялась на коленях, безошибочно направляя его, и, не давая ему опомниться, медленно опустилась вниз. На всю длину.

От того, насколько остро, обжигающе и глубоко это ощущалось без преграды из латекса, из моей груди вырвался непроизвольный, протяжный стон. Я выгнула спину, чувствуя, как он заполняет меня абсолютно, до предела.

Марк со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Его большие ладони мгновенно, стальной хваткой сомкнулись на моих бедрах, жестко останавливая мое следующее движение.

— Смирнова… — прохрипел он, и в его потемневших глазах мелькнуло первобытное, неконтролируемое безумие. — Ты сейчас грубо нарушаешь технику безопасности.

Я подалась вперед, опираясь руками по обе стороны от его головы. Мои расплетенные волосы упали вниз, скрывая нас своеобразным шатром. Я чуть вильнула бедрами, наслаждаясь тем, как дрогнули желваки на его лице.

— Считай, что заказчик подписал отказ от претензий и согласился на рискованный монтаж, — прошептала, дразняще касаясь губами его подбородка. — Или хваленый генподрядчик боится работать без страховки?

Марк издал глухой, утробный рык. Все остатки его рационального контроля испарились в ту же секунду.

Он рывком приподнялся навстречу, заставляя меня ахнуть от глубины проникновения.

— Я тебя сейчас так перепроектирую без этой страховки, Смирнова, — выдохнул он мне прямо в губы, перехватывая инициативу и начиная жестко, властно задавать ритм, направляя мои бедра своими ладонями. — Ты свое имя забудешь, не то что европейские коды.

— Посмотрим, — едва успела пробормотать, прежде чем он впился в мой рот жадным, собственническим поцелуем, заставляя мой пульс снова сорваться в галоп.