Утро выдалось на редкость ясным — ни облачка, только лёгкая дымка над лесом, которая быстро таяла под лучами солнца. Проснулся я рано, и больше уснуть не смог. Сон просто улетучился в ожидании прихода хоть кого-нибудь для начала торговли на территории таверны. Я вышел во двор затемно, когда первые петухи только начинали перекликаться. Маша тоже уже была на ногах — её голос доносился с кухни, где она переговаривалась с Лаурой, всегда встававшей ни свет ни заря, чтобы успеть поставить тесто. Танет, выполняя обязательства, с хмурым выражением лица молча колол дрова у поленницы. Ненависти я к нему не испытывал, даже какой-то злости, поэтому подошёл и предупредил, что возможно скоро сюда подойдут люди с деревни, что стоит ускориться, если хочет успеть до их прихода.

— Вес! — крикнула Маша, успевшая сбегать до ворот и обратно, — а там все таки идут! Встречаем!

Я пошёл к воротам. И правда, по дороге от деревни тянулись люди. Трое. Нет, пятеро. Или шестеро?

— Ничего себе, — пробормотал я. Думал, что может, парочка и придёт. Вчера все были совершенно неоднозначны.

За вечер плотники успели сколотить восемь прилавков — простых, из досок, на козлах. Поставили их вдоль стены таверны, ближе к конюшне, где утром было больше тени. Но они заполнились за полчаса. А народ всё шёл. Места явно не хватало. Маша между своими делами на кухне выскочила на крыльцо, оглядела толпу и присвистнула.

— А я думала, человек восемь, ну десять придут. — Она почесала затылок. — Давай пока рассадим на доски. И прилавки сделаем общими — два-три человека за одним.

Мы с Яником побыстрому утащили у плотников, которые через минуту присоединились к нам, сухие доски и положили их на чурбаки — получились длинные лавки. Перед ними поставили такую же конструкцию, только повыше. «Торговцы», не дожидаясь приглашения, начали раскладывать товар. К слову сказать, сапожник пришёл первым, даже дочку Смиры обогнал.

К восьми утра, когда солнце поднялось выше, во дворе собралось уже под три десятка торговцев. Места хватило только самым первым. Остальные устроились кто где — на траве, на брёвнах, прямо на земле, расстелив мешковину. Маша металась между ними и кухней, помогая разместиться, давать объяснения и советы.

Когда из таверны начали выходить гости, они с удивлением оглядывали импровизированный рынок, но большинство проходили мимо, лишь замедляясь. Лишь один, коренастый мужик с рыжей бородой, купил у Грана пару сандалий — старые развалились, а идти ещё день, да и там работать…

— Сколько? — спросил он, примеряя.

— Девяносто медяков, — ответил сапожник, бросив быстрый взгляд на Машу. Не послушал её, завысил лишь вдвое. Даже меньше.

— Дорого, — скривился шахтёр. — В Городе можно было сапоги за эти деньги взять.

— Это что за сапоги будут? — изумлённо вскинул на него глаза Гран. — До первого шага? На поясе для красоты носить?

Мужик посопел, покряхтел, но отдал деньги. Гран спрятал монеты в кисет и довольно кивнул, отдавая товар.

Я подошёл к Млату, который вместе с отцом выставил небольшой ящик с ножами, застёжками и парой топоров. Кавнат беседовал с нашим кузнецом, оглядывая толпу, а его сын оживлённо рассказывал про каждую вещь, светясь как новый медяк.

— А этот нож — только для разделки мяса, а в дорогу лучше вот этот. А тут застёжки для плащей, — тараторил Млат.

— Да что-то она совсем уж грубая.

— Так и стоит всего сорок монет! — тоже лишь немного увеличив цену, мгновенно нашёлся приятель.

— Двадцать давай!

— Не могу, и так мало назвал, вы у меня первый покупатель, — к моему изумлению, Млат ловко ввернул фразочки Маши, которыми она учила их подавальческому делу. — Поэтому и скидка большая. Но давайте тридцать восемь!

— У, как ты… ладно, тридцать пять — и беру!

— Ладно… тридцать семь — и продаю!

— Тридцать пять — крайняя цена! И так на десять дороже, чем в городе!

Получив первые деньги, Млат аж подпрыгнул от радости.

— Папа сказал, с первой продажи себе оставить, кроме медяка для льеры! — тут же пояснил мне.

Похвалив друга, я вернулся в таверну, где подменил Лику и принялся бегать на кухню, вытаскивая подносы с едой. Где и был перехвачен Машей.

— Ну что⁉ Видел⁈ — сверкая восторженными глазами, воскликнула она. — Почти тридцать человек, и это в первый день! А сейчас ещё и распробуют это дело! Вот тебе и стабильный доход по тридцать в день! Почти десять чешуек в месяц! Империал в год. Просто на пустом месте! Если зайдёт, буду скупать землю при тавернах и сдавать её после обустройства торговых лотков! Только управляющего нужно найти. Сама я повешусь объезжать всё это по вашим дорогам… Капец, и это я ещё на наши жаловалась…

Я убежал относить поднос, а когда забежал следующий раз, увидел, как Рейнар в чём-то убеждает Марию и, довольный, отходит, странно посмотрев на меня.

Хм… У нас тренировка через полчаса. Это как-то связано?

На утренней разминке Рейнар смотрел на меня настолько выразительно, что даже думать не надо было. Парень явно что-то замыслил, и мне это не понравится. Но первый час прошёл: мы повторили прошлые связки и начали изучать новые. Он делал всё послушно, но постоянно бросал на меня взгляды. Изучающие, предвкушающие. Не прежняя презрительная ухмылка — холодный, расчётливый блеск.

Дав нам очередное упражнение, Тарс и Ивер отошли в сторону, о чём-то негромко переговариваясь, переставляя ноги. То ли не могли договориться о следующем упражнении, то ли обсуждали наше исполнение. Солнце уже поднялось над крышей таверны, обещая жаркий день, но здесь, в тени сарая, ещё было сносно.

— На сегодня достаточно, — сказал Ивер, поворачиваясь к нам. — Отдохните до вечера.

Но Рейнар не опустил меч. Лишь бросил взгляд куда-то мне за спину, в сторону крыльца.

— Так, может, закрепим новые стойки? — бросил он, не сводя с меня глаз. — Чтобы запомнились получше.

Тарс вопросительно поднял бровь, взглянул на Ивера. Дядя чуть заметно пожал плечом — мол, пусть, если хотят.

— Ладно, — кивнул Тарс. — Свободный бой, отрабатываем изученные приёмы.

— Надо закрепить понимание, кто есть кто, — усмехнулся Рейнар, крутанув кистью деревянный меч.

Мы встали в позицию. Я — левая нога чуть впереди, щит прикрывает корпус, меч над щитом, остриё направлено в горло противнику. Рейнар выбрал иную стойку — ноги шире, корпус развёрнут боком, меч у правого плеча, готовый к рубящему удару. Классическая школа.

— Начали.

Первые секунды мы кружили, примериваясь. Я ждал его атаки — знал, что он не выдержит первым. Так и вышло. Рейнар сделал ложный выпад в голову, я принял на щит, но он не отскочил, а, скользнув клинком по краю щита, резко перевёл удар в ногу. Я едва успел отступить, как, взметнув пыль, деревяшка ударила по земле. А он совсем не сдерживается.

В этом его замысел? Бой? Он хотел бой, где сможет меня реально ударить? Избить? В чём смысл?

— Ну, покажи, что ты умеешь? — бросил он, отступая.

Я промолчал. Сосредоточился. Рейнар заметно разозлился. Похоже, на этот удар он сильно рассчитывал. И это даже обидно: дядя не раз отбивал мне конечности, что выступали из-за щита или не успевал спрятать, чтобы так просто этот лиерчик сейчас меня достал. Видел же, что я умею сражаться. Но парень разъярился, став гораздо опаснее за счёт непредсказуемости. А мне-то его бить нельзя… Я перешёл в глухую оборону, давая ему выплеснуть агрессию по моему щиту. Удар сверху — блок. Колющий в лицо — отвод. Рубящий в бок — встреча щитом, скользящий удар по ногам — подшаг назад. Рейнар наседал, не давая передышки. Его дыхание сбилось, но он не сбавлял темпа. Я видел ошибки — он слишком широко замахивался, открывая корпус. Но подловить его не удавалось — скорость была выше моей.

— Что, трактирщик, устал? — прошипел он, пыхтя, нанося очередной удар.

— Даже не разогрелся еще, — ответил я, отбивая, и понимая, что мне дышится заметно легче, чем ему.

Он это тоже понял и взбесился. Атака стала жёстче, злее. Уже точно не учебная, а вполне себе боевая. Я почувствовал это по тому, как он вкладывал силу в каждый удар. Не парировал — рубил.

— Рейнар! — крикнул Тарс, дёргаясь к нам. — Спокойнее!

Но его остановил Ивер, придержав за плечо и что-то говоря, не отрывая глаз от боя.

Дядя верит в меня и понимает, что я могу отразить атаку и не натворю глупостей. Хотя, о Старые Боги, как же я хочу перейти в атаку! Дать ему по рёбрам, чтобы угомонить и… Хотя льера Аста сказала, что я могу вломить ему от её имени? Ну, Рейнар и правда так ушёл в атаку, что, похоже, даже не слышал учителя. Он пошёл в серию: рубящий сверху, колющий в лицо, снова рубящий, и тут же — обманный выпад в ногу. Я успел всё принять, но последний удар пришёлся по самому краю щита, отдалось в руку так, что пальцы заныли.

Всё, надоело. Ну, накажут. Ну, от тренировок со столичным учителем отстранят, жил же как-то без этого! Но на место его пора ставить!

Рейнар совсем махнул рукой на оборону. Удар ребром щита, выпад, вынуждая меня отступить и дать ему место… Он отбросил щит и прыгнул — настоящий боевой прыжок с разворотом корпуса, рубящий удар с плеча, перехватывая меч двумя руками. Такой в тренировках не используют — можно сломать противнику руку, даже через щит.

Я ушёл не назад, как делал до этого, а в сторону, пропуская удар мимо, и сам шагнул вперёд, сокращая дистанцию. Меч Рейнара просвистел в пустоте, я тут же ударил щитом, прижимая его руку к телу, а мой клинок устремился ему в горло.

— Стоп!

— Назад!

Заорали наши учителя, и я тут же разорвал дистанцию, даже не выведя клинок из-за щита.

— Ничья, — спокойно сказал я, опуская меч.

Рейнар дёрнулся в атаку, но повторный оклик лиера Тарса остановил его.

— Нет, не ничья, — громко проговорил его учитель. — Не надо щадить его чувства, в бою это может стоить жизни. Весел, назови его основную ошибку.

Рейнар опустил меч. Лицо его стало бледным, на глазах покрываясь красными пятнами, на лбу выступил пот. Он только сейчас понял. Он бился в полную силу, а я не просто выстоял — я мог его достать единственной своей атакой.

— Он потерял голову и совершенно забыл про защиту, — произнёс я, отступая ещё шаг, так как видел, как играют костяшки на кисти, сжимающей эфес деревянного меча.

— Если бы это касалось реального боя, то ты прав, — сказал лиер. — Но тут дело в другом. Кто-то поверил в то, что его не должны атаковать. Дружинники всегда придерживают удары, твои друзья боятся тебя задеть. Ты, Рейнар, поверил, что можешь только атаковать, а защита тебе не нужна, так как никто не причинял тебе вреда? С этого дня меняем тренировки. Весел, за каждое попадание по Рейнару будешь получать по чешуйке из карманных денег Рейнара.

— Простите, лиер Тарс, — помотал я головой. — Я откажусь. Я хочу научиться сражаться в целом, а не научиться бить одного лишь лиера Рейнара. А его я готов бить и бесплатно.

Учитель несколько секунд смотрел на меня недоуменно, потом до него дошло, что я хотел донести, и он оглушительно расхохотался.

— Ты дерзок, маленький трактирщик! Не знай бы я, кто ты, я бы решил, что ты переодетый лиер на Учении. Ха-ха!

Я и сам себя не узнавал. За последний месяц я сильно изменился, я осознавал это и воспринимал это вполне естественно. Я видел, как Маша не боялась ничего и никого, находясь в чужой для себя стране и обстановке, и мне просто хотелось ей соответствовать, и единственно чего я боялся — так это того, что она признает меня недостойным своей дружбы. Вот это меня поистине пугало. И поэтому я так взъелся вчера на слова лиера, хотя месяц назад даже не обратил бы на них внимания.

— Ладно, — рявкнул Тарс, подходя к Рейнару. — Ты перешёл границы. Это была тренировка, а не бой насмерть. Какая муха тебя укусила? Тебе повезло, что Асел нашёл тебе довольно опытного в защите поединщика, а если бы он пропустил удар? Ты хотел его покалечить? Что, захотел поставить на место? Показать, что лучше? Показал? Меньше общайся с Траморами и Гистейнами! Высокомерные выскочки сами с людьми общаться не умеют, и в тебя эту гниль вбивают! Чему учат Старые боги⁈

Парень молчал, глядя в землю. Я не стал слушать и быстро отошёл к колодцу, плеснул на лицо воды. Ивер подошёл, положил руку на плечо.

— Молодец, — только и сказал он.

Асел, наблюдавший с крыльца вместе с Машей, усмехнулся и ушёл внутрь. Рейнар так и стоял, сжимая меч. Тарс что-то тихо говорил ему, тот кивал, глядя на льеру и понимая, что она всё видела. И это было для него хуже любого поражения.

— Жаль, что ты ему не вломил, — сказала громко Маша, едва я подошёл. — Я видела, ты мог! Он меня позвал посмотреть тренировку, сказал, что я всё пойму, кто есть кто и с кем надо вести дружбу. Он молодец, доходчиво показал!

Рейнар это слышал. Не мог не услышать, и, идя в портомойню, я услышал, как по утрамбованной земле прыгает брошенный со злобой деревянный меч.

За обедом, отпустив дневных гостей, Маша принялась рассуждать о наболевшем с подсевшей к нам зевающей Астой, для которой это был завтрак.

— Вот не могу понять, для меня это дико. Я бы поняла, если бы лиеры со всеми неблагородными вели себя надменно. Но некоторые вообще разницы не видят: дворянин перед ними или простолюдин. А некоторые просто не могут, если своим происхождением не ткнут.

— Всё просто, маленькая глупая девочка, всё просто… — нагло утащив у меня второй бутерброд, пояснила Аста, в целом повторяя сказанное однажды Ивером. — Каждый выпячивает то, чем гордится. У кого-то есть ум, у кого-то сила, мужество. Им хватает, что это всё видят и оценят по их заметным достоинствам. А у кого-то этого нет. Но есть предки, которые этим обладали. Но предков никто не видит. Вот и надо давать понять окружающим, чем они отличаются от простых смертных.

— А с Рейнаром что не так? Тоже предки?

— Да всё с ним так… пороть только надо, а отец не разрешает…

— Хи-хи! Да он большой, уже поздно!

— Ты ещё скажи, что и тебя поздно! Так иногда хочется!

— Не-не-не, меня нельзя! Мой папа тоже против этого! — помахала перед собой ладошками девочка. — Да и вообще, я хорошая!

— Угу, хорошая. Вон, перспективного трактирщика испортила, теперь не пойми что растёт: не то воин, не то трактирщик, не то, прости дедушка, философ вырастет… Был такой вежливый мальчик, в меру зашуганный, в меру разумный. А как с тобой связался, так оборотней ругает, лиерам дерзит, Храм обворовывает!

Я аж поперхнулся.

— Ко-когда я Храм-то у-успел обворовать⁈ — я аж заикаться от необоснованного обвинения стал. За это смертная казнь полагается, так-то.

— Не успел, только начал! Кто булочку с земляникой ладошкой накрыл, после того как я изъяла бутерброд в пользу нуждающихся⁈ Да ещё месяц назад ты бы сам мне бутерброд сделал, едва я к столу подошла, да десяток булочек принёс, а сейчас и задницу от стула не оторвал, и даже поделиться не подумал! Сиди уже! Спохватился он. Яник уже несёт! Хоть кто-то уважение проявляет! Ноги моей тут больше не будет! В вашем захолустье!

— Ой, напугала ежа… — захихикала Маша. — Кто-то грозился ещё два дня назад уехать! Да дела поважнее нашлись у нас в захолустье? На «И» начинаются…

— И… Кто-то сейчас получит по наглому, маленькому носику, который умудряется слишком далеко совать, куда не надо! И вообще, я ради Рейнара задержалась, хочу посмотреть, когда твой Вася ему холку намылит. Хочу поржать, то ещё зрелище будет. Побитый Рейнар и взбешённый Вес. Даже не знаю, что интереснее…

— Ну да, Васю фиг из себя выведешь, флегма та ещё, — непонятно отозвалась Маша, забирая булочку из тарелки льеры под её возмущённый взгляд. — Чего? У тебя полная тарелка! Всё равно так много мучного вредно для фигуры!

— Тю! Хочешь, скажу верное средство для фигуры? При том, что можешь есть, что захочешь и сколько захочешь!

— Конечно! — Маша в предвкушении аж подалась вперёд. А что не так с её фигурой-то?

— Доспех! Войлочный поддоспешник, стальной нагрудник, стальные наручи и поножи, и всё остальное кольчужные элементы. Носить целыми днями не снимая. И можно есть что найдёшь! И ещё только худеть будешь!

— Эх… — расстроилась девочка. — Я думала, что-то дельное скажешь… Я лучше по старинке: поменьше покушаю, побольше подвигаюсь. Точно, завтра купаться пойду! Вес, мы завтра купаться идём!

— А это что за попугай едет⁈ — глядя в окно, произнесла Аста с недоумением.

Во двор въехала крытая повозка, разрисованная яркими лентами, а рядом на усталой лошадке сидел разряженный в разноцветные одежды мужчина. Въехав во двор, он огляделся, махнул рукой кучеру в сторону, где у нас была площадка для телег, и, спешившись, пошёл к нам.

Из повозки выскочили двое и двинулись следом. Мужчина с теорбой за спиной и женщина. Я узнал их: те самые, что выступали в Городе на площади. Долговязый музыкант с теорбой. Женщина танцевала и играла на флейте. А в цветастой одежде — это же певец, который неважно пел на фоне других исполнителей. Но менестрели в таверне — это хорошо. Давно к нам не заезжали, лет пять точно не было. Скорее всего, едут на рудники, но если задержатся на несколько дней, то к нам со всех деревень пойдут… Хотя и так от гостей не протолкнуться… Надо скорее достраивать веранду!

Быстро бегу встречать.

— Добрый вечер, хозяин! — певец, худой и помятый, выслушав вышедшего к нему дружинника и отправленный им ко мне, снял аляповатую шляпу с перьями и картинно поклонился и заученно произнёс речь хрипловатым голосом. — Дозволите переночевать и порадовать ваших гостей песнями? Я знаменитый Альгальери, и со мной мои музыканты. Мы недорого возьмём — только ужин и эль, и то, чем одарят нас благодарные слушатели!

— Места только в сарае есть, — ответил я. — У нас гостят лиеры… Ужин, разумеется, за счёт заведения.

— О, мы совсем не избалованы мягкими кроватями! — он ещё раз взмахнул шляпой. — Но будем признательны, если и сейчас накормите и дадите немного отдохнуть с дороги!

Проводив менестрелей в сарай и показав их места, я показал им, где что находится, и пошёл накрывать им на стол. Жаркого уже не было, а вот супа ещё осталось много. При наличии пахнущего душистыми специями тушёного мяса суп почему-то брали плохо.

Ужин задался шумным. Все гости уже знали о приезде странствующих музыкантов. Менестрели, отдохнув за полдня, наскоро подкрепились и расположились в углу зала, настраиваясь. Певец прочистил горло, по его словам, парой кружек эля, поднялся, откашлялся и затянул.

Первая песня была о славном рыцаре, победившем дракона. Музыкант заиграл на теорбе — сразу заставляя весь зал застыть в тишине. И тут же певец затянул песню сильным, с хрипотцой голосом.

— В долине, где туман седой

— Ложится на луга,

— Жил рыцарь с верною женой,

— Хранил он берега.

Песня зашла на ура. Дружинники её знали и с ходу принялись подпевать. Остальные сильно горланить в присутствии лиеров не решились, но за столиками принялись негромко подпевать. Лика с Яником забегали, разнося эль для смачивания враз осушённого горла. Бой описывался во всех подробностях, и многим хотелось поучаствовать, хотя бы на словах.

Он бился день, он бился два,

— Он бился с ночи до утра,

— И пала чудища глава,

— И кончилась борьба.

С новой силой начали просить закуски, колбаски, особенно налегали на новомодные сухарики, обжаренные в оливковом масле со специями и солью. Вкусные, но от них жутко хотелось пить. Так что эль я только и успевал наливать и выставлять на стойку, откуда брат с Ликой только и забирали и целыми подносами разносили по залу. Как назло, именно сегодня Млат не явился, уйдя сразу после того, как основная масса гостей прибыли в таверну, — убежал хвастаться заработком. К слову, он треть принесённого товара продал…

— А рыцарь в мире знаменит,

— И славен целый век.

Завершилась песня, и народ налег на еду. Альгальери отошёл к столу у стены, поставленному для них, и тоже быстро закинул в себя несколько кусочков и обильно всё это запил.

Вторая песня была о любви. Певец, вдохновлённый ещё одной кружкой, попытался изобразить нежность, но что-то было не так. Голос стал более хриплым, и слушать ещё можно было, но после хорошо исполненной песни звучало уже неприятно. Рейнар, сидевший с Аселом и Тарсом, скривился, что-то бормоча поднявшейся со стула и уходящей Асте.

— В твоих глазах — вечерний свет,

— В твоих руках — тепло рассвета.

— Такой уж в мире больше нет,

— В душе моей цветёт как летом.

Певец недовольство слушателей воспринял на счёт репертуара и следующую затянул про наёмников, предварительно выпив ещё полкружки эля. Лучше бы он этого не делал.

— Эх, меч остер, и щит тяжел,

— И кони рвутся в бой с утра.

Затянул он популярную песню солдат удачи, но голос уже сильно сдал. Хрип стал сильнее, начали проглатываться окончания. Эль быстро взялся за певца, и сейчас он не сильно отличался по качеству исполнения от сидящих вдоль стены деревенских завсегдатаев. Одно осталось неизменным: пел он громко. Народ начал недовольно бурчать, пара местных встали и пошли на выход, побыстрее допив остатки в кружке. Было заметно, как танцовщица с бубном привычно печально помотала головой.

— Он нам сейчас всех разгонит! — возмущённо прошептала на ухо незаметно подошедшая Маша. — Дай-ка я его заткну!

И девочка, грозно топая, подошла к певцу.

— Уважаемый, — вежливо сказала она. — Не могли бы вы сделать перерыв? Или лучше просто пусть музыканты играют, без пения?

Певец возмущённо выпрямился.

— Да кому захочется слушать просто бряканье⁈ Я, между прочим, известный в Городе…

Да он, оказывается, довольно сильно пьян. Это его так с двух кружек?

— Ну какой известный, если я про вас только сейчас узнала? — перебила Маша, видимо, не вспомнив его выступление в городе. — Вы уже плохо поёте. Отдохните. Народ расходится. Дайте музыканту сыграть — он действительно хорош.

— Ах так! — Альгальери аж побагровел. — Если ты думаешь, что это так легко, сама спой! Покажи, как надо!

Если он думал смутить Машу, то сильно ошибся. Девочка совсем не растерялась.

— Хорошо. Я как раз на днях закончила перевод любимой песни, — спокойно сказала она, подходя к музыканту. — Сыграйте мне вот что…

И принялась что-то тихо напевать ему, показала пальцами ритм. Тот кивнул, перебирая струны, попробовал, уточнил. Ещё раз. Потом уверенно кивнул.

Маша отошла к стойке, видимо, чувствуя себя там увереннее, глубоко вздохнула и, махнув рукой, давая сигнал к началу музыки, и, спустя несколько секунд, начала петь.

Маша и так говорит, как поёт. В её языке много гласных звуков, и они не такие короткие, как у нас. А когда она начала их тянуть и играть звуками… Песню я сразу узнал. Это была та самая, из-за которой меня выпороли. В смысле, из-за которой я упал, заслушавшись в портомойне, где она мылась. Только теперь я понимал слова.

Голос её разлился по залу, заставляя замолчать абсолютно всех. Смысл ускользал, я вслушивался в сам голос и в музыку, которую музыкант быстро подобрал под Машу, и даже стал играть потише, усиливая эффект голоса.

Песня была про какого-то червячка, который рассказывает о мире вокруг себя, и о том, что он занят лишь одним — создавая нити шёлка. Но как это было красиво!

Я слушал и не мог оторваться. Гости замерли. Кто-то сидел с открытым ртом, видимо, как начал говорить, так и замолчал, забыв закрыть; кто-то забыл поставить кружку, держа на вытянутой руке перед самой столешницей. Асел сидел с прямой спиной, замерев. Рейнар, сидевший с ним, застыл, глядя на Машу так, словно увидел Повелительницу.

Музыкант играл — тихо, бережно, словно боялся спугнуть. Его теорба пела вместе с ней, вторила, подхватывала. Он так точно угадывал, как нужно играть, хотя, скорее всего, он прямо на ходу подстроился под Машин голос… И тут… Песня кончилась. Маша опустила руки, перевела дух. В зале было тихо — слышно было, как пролитый эль капает со стола. Потом кто-то выдохнул:

— Ещё! — и осекся, испугавшись своего голоса, так хрипло прозвучавшего после звонкого голоса исполнительницы.

— Браво! — выкрикнул и тут же замолк ещё один смельчак.

— Льера! Спойте ещё! — вскочил со стула Рейнар, яростно начиная аплодировать, и толпа подхватила: — Льера, прошу!

Но Маша покачала головой, улыбнулась и быстро убежала за стойку.

— Всё, — шепнула она мне. — Лимит смелости исчерпан. Скажи, пусть теперь они играют без песен. Музыкант — бомба!

Альгальери стоял бледный, открыв рот. Он попытался было то ли сказать что-то, то ли запеть, но после Машиного голоса его голос показался карканьем старой вороны. Асел тут же рявкнул:

— Посиди, просто музыку послушаем. А ты сыграй нам эту же, пусть без слов, но…

Музыкант, уловив настроение, кивнул танцовщице, и они заиграли вдвоём, обыгрывая флейтой Машин голос.

Так как стол лиеров был рядом, я разобрал, как Асел спросил Рейнара:

— Ты хоть понял смысл песни?

— Ну да! — тут же закивал парень. — Шелкопряды — это такие гусеницы, что делают шёлк. Живут на юге.

— Ну… не совсем… Песня говорит о том, что кем бы ты ни был, делай своё дело с достоинством. Если у тебя есть своя цель, не важно, кто и что делает или говорит вокруг тебя. Не важно, что творится в мире. Поставил цель, есть обязанность — делай.

Рейнар начал что-то возражать, но я уже не услышал — нужно было работать. Хотя дискуссия у них была долгой. Даже показалось, что прозвучало мое имя.

Поздно вечером, прибрав зал, я уже было направился спать, как мимо меня промчалась босая Маша и выскочила на улицу. Само собой, я рванул следом.

Девочка стояла посреди ещё не сбитого настила для веранды и зачарованно смотрела вверх.

— Обалденно, да? — восторженно выдохнула она, не оборачиваясь.

— Да, красиво. Называется «Танец Лун». Такое каждые три месяца происходит. Ты что, раньше не видела? Это же Малая, оранжевая луна закрывает от нас Большую, голубую… Ну да, создаётся довольно красивый эффект. когда вокруг оранжевого круга образуется голубой ореол, — впервые порадовался, что Храмовый предмет про движение небестных тел наконец-то пригодился. — Но будет ещё интереснее: сейчас каждый день всё больше и больше их будет накрывать тень нашей планеты, пока не получится самая темная ночь. На месте лун будет тёмный провал с голубым свечением по краям.

— Я хочу это тоже увидеть! А так будет, — девочка махнула рукой вверх, — ещё несколько дней? Хочу нарисовать! Погоди… ты сказал «планеты»? Как же мне с вами сложно! То дикари-дикарями, то «тень от планеты». Как мне вас вообще воспринимать-то⁈

— Да варвары мы, — рассмеялся я. — Чего уж тут. Многие в деревне этого могут не знать. Это на третий год обучения преподают. Мало кто из деревенских по три года учится. У меня потому так мало друзей из деревенских. С кем все три года отучился при Храме, с тем и общаюсь. Остальные… ну, сами не хотят общаться. Странными нас считают.

— А почему не все? А-а, только первый год бесплатный, вспомнила. Ну, не знаю. Можно было три года сделать хотя бы для первого ребёнка бесплатными…

— Да первого и на один год часто не хотят отправлять: Храмовая стража едва ли не насильно забирает. Помощник же в доме растёт.

— Точно дикари! Хи-хи.

Позади раздался тихий голос Рейнара.

— А лиеры по четыре года учатся. На четвёртом вбивают в головы все гербы, рода, этикет…

Хотел было съязвить, что, видать, он его прогуливал, но сдержался. Он был прав вчера: я простолюдин, он лиер. Что бы там Маша ни говорила. Между тем парень продолжил:

— Льера, я прошу прощения, но мне нужно с вами поговорить. Обещаю, никак вас не обижу и не оскорблю.

Маша вопросительно посмотрела на меня. Типа, я должен решить? Но мои обиды не должны касаться тебя. Киваю и иду к воротам.

— Пойду осмотрюсь пока.

Парень начал что-то с жаром говорить, но я не стал вслушиваться. Пользуясь тем, что мне было всё хорошо видно, я решил оглядеться вокруг таверны и сразу же увидел, как плетень возле заезда завалился. Кто-то, выезжая, зацепил телегой и сломал две стойки, отчего два пролёта почти легли на землю. Нужно менять стойки, но точно не ночью.

Сходил, взял топор, вырубил из чурки несколько плоских колышков и, подняв плетень, принялся вбивать колышки вокруг стойки, чтобы её зафиксировать — не то к утру могут и дальше стойки завалиться. Эх, надо было с другой начинать: неудобно и держать стойку, и тянуть забор, чтобы не провисал, и забивать… Неожиданно на стойку легла сильная рука, и забор поправили в нормальное положение. Я быстро вбил колышки и поднял голову.

— Мне очень жаль… — с заметным усилием, играя желваками, произнёс Рейнар, глядя мне за спину.

Так себе извинение, но было видно: и такое ему далось с трудом. Парень ждал моей реакции, и было заметно, что он на взводе. Маша отправила? Худой мир лучше доброй ссоры, решил я. И хотел было сказать, что прощаю, но мгновенно осекся. В понимании парнишки, кто я такой, чтобы его прощать? Что не держу зла? Что ни скажи — может вызвать новый виток агрессии.

— Подержи ещё вторую стойку, — просто попросил я, переходя на три шага в сторону, перехватывая колышек.

Рейнар дёрнулся. Постоял пару секунд и вдруг словно расслабился. Спокойно подошёл и молча перехватил забор. Также молча мы пошли к таверне, когда я закончил. И уже подходя к двери, он негромко произнёс:

— Мария рассказала, что ты и твоя семья спасли её. Это и правда даёт права на её расположение и даже дружбу. Я не имел права как-то оскорблять тебя в её глазах. И… я завтра иду купаться с вами.

И, поставив перед фактом, быстро обогнав, ушёл к себе.

А я остался. Почему-то захотелось посмотреть на танец двух лун. Ведь и правда красиво. Почему я никогда особо не обращал внимания? По несколько раз в год видел, а не обращал внимания? Почему, зачастую, чтобы увидеть очевидное, нам надо, чтобы это показал кто-то другой?

Рейнар, конечно, не сказал нужных слов. Для его гордости даже такая фраза, без единого слова извинения, — уже подвиг. Друзьями нам, конечно, не стать… Но агрессии в нём больше не чувствовалось. Маша, похоже, меняла не только меня, но изменения коснулись и Рейнара. И почему-то это осознание вызывало какое-то тоскливое чувство в глубине груди. Что вообще со мной происходит?

Совсем про лайки забыли. Даешь 300 лайков и две проды на следующей неделе!