На следующий день мы почти не сражались с лиером между собой. Его учитель показывал нам связки движений для атаки, а после того, как мы их более-менее смогли повторить, Ивер показывал контрмеры от этих выпадов. Полтора часа на обучение, отдых и полтора часа на отработку этих движений. Рейнар меня старательно не замечал и только в самом конце, когда нам дали задание продемонстрировать, как мы усвоили материал, вяло провёл против меня пару атак. Также небрежно отбил мои. Ну и леший с ним. Зато меня учил столичный мастер, и, к слову, его схема обучения отличалась от того, как учил Ивер. Много уделялось дыханию, движению мышц в разные моменты выполнения приёма. Даже разминка, которой он научил в самом начале, разогрела мышцы, о которых я и не подозревал. Так что я точно смогу перетерпеть этого столичного сноба.

Оказывается, у нас были зрители. После того как я умылся и вышел из помывочной, я обнаружил, что за таверной, на приготовленных к строительству досках, стояли три стула. На двух расположились Маша в купальнике с Астой… ну, пусть это тоже будет купальник, но, по-моему, она просто полоски ткани повязала на манер Машиного комплекта. На третьем стуле стояли уже пустые тарелки и высокие стаканы из зелёного стекла, которые Мария покупала ещё в первую поездку в Город. Рядом на досках лежали постеленные одеяла, на которые льеры как раз и перебрались. Я хотел было побыстрее уйти от портомойни, но Маша заметила меня и позвала.

— Вес, можно на минутку?

Я подошёл быстрым шагом, стараясь смотреть в сторону. Что получалось, почему-то не очень: глаза ни с того ни с сего начали жить своей жизнью и совершенно мне не подчинялись, постоянно возвращаясь к изгибу спины, переходящему…

— … Сходим? — закончила вопрос Маша.

— Да, а куда? — глупо переспросил я, понимая, что и со слухом у меня творилось что-то странное.

— Ты меня не слышишь, что ли? — еле сдерживая улыбку, загадочно переглянулась с Астой девочка, поворачиваясь ко мне, отчего глаза снова начали терять контроль. Пришлось совсем отвернуться, а то, боюсь, и второй раз вопрос не услышал бы. — Я в деревню хочу сходить, пройтись по жителям, предложить им торговать у нас на рынке!

— Для рынка не дотягиваете, — ехидно вмешалась Аста. — Так, мелкая ярмарка, где все продают не постоянный товар, а то, что самим не нужно.

— Ай, лишь бы по медяку платили…

— В месяц? — презрительно скривила губу Аста. — Было бы из-за чего ноги сбивать…

— В день, конечно, — возмущённо уточнила Маша. — Я думаю, десять человек точно наберётся. Три чешуйки за месяц из ничего — уже есть ради чего ноги потоптать?

— Никто не будет брать в аренду место, за которое надо платить медяк. Это деревня, они каждый грош считают…

— У меня уже двое работают, причём корзинщик куда больше платит, просто изделиями. А если больше десяти захотят? Так за год и империал выйдет.

— Хм, — пренебреживо махнула рукой Аста. — Мелко мыслишь… Вот по прошлому году такой же, как ты… Так и сколько нам коптиться на солнце надо?

— Первый раз лучше немного. Вы вон какая бледная. Можете быстро обгореть. Минут двадцать ещё полежим и в тенёк. Тут главное не переборщить, иначе польза во вред перейдёт. Вес, поедим и сходим, ладно?

— Да, конечно. Я сейчас Ивера предупрежу.

Я уже было пошёл в сторону таверны, как Аста произнесла в никуда:

— Когда уходишь от «согнутого волка», делай ещё один подшаг, меняй опорную ногу и переходи в контратаку по центру. — И как ни в чём не бывало упала головой на одеяло, подставляя тело солнечным лучам.

Обедали вдвоём с Машей. Ивер пришёл, наложил две порции и, ловко прижав поднос культей, быстро сбежал. Остальные на кухне, едва гости разошлись и пока не требовалось готовиться к вечеру, пошли отдыхать.

Взяв рисунки стоек для торговли, мы уже было вышли со двора, когда на дороге стала видна пыль.

— Всадники… — протянул я, раздумывая, справятся без меня или остаться.

— Да, Ивер встретит, — махнула рукой Маша, потом, вспомнив загадочное выражение лица дяди, оба смутились и, расхохотавшись, пошли обратно.

Через пять минут во двор въехали три всадника с лиером Сайзеном Трин Годором во главе. Он спрыгнул с коня легко, будто и не было долгой дороги, и сразу направился к крыльцу, где стояли мы с Машей.

— Льера Мария! — воскликнул он ещё издали, и голос его звенел от нетерпения. — Всю обратную дорогу только и думал: получилось или нет? Жду с нетерпением, когда увижу…

Маша улыбнулась, узнавая, и двинулась навстречу.

— Привет, Сайзен. Как хорошо, что ты предупредил о приезде! Благодаря этому картину увидели опытные воины, и я успела исправить ошибку с доспехами. Идём в зал, сейчас вынесем.

Мы вынесли холст, натянутый на деревянную рамку и закрытый простынёй, поставили его на стул у окна в зале, чтобы свет падал сбоку и раскрывал картину во всём её великолепии.

Сайзен немедленно подошёл и, сдёрнув ткань, замер, словно налетел на невидимую стену.

— Боги милосердные… — выдохнул он почти шёпотом. — Это… я?

Он медленно приблизился, не отрывая глаз от полотна. Там, в величественной позе, стоял он сам — в вычурных, сверкающих золотом и серебром доспехах, одна нога победно поставлена на голову поверженного дракона. Чудовище выглядело так живо, что казалось, вот-вот дёрнется в последней агонии.

— Льера… — Сайзен повернулся к Маше, и я увидел в его глазах настоящее восхищение. — Вы не просто художница. Вы словно богиня искусства! Я выгляжу… как герой из старых баллад. Как будто я действительно убил этого зверя. Я знаю, что этого не было, но, глядя на эту картину, мне проще поверить, что я позабыл это, чем в то, что это не я! А какие шикарные доспехи!

— Мы немного подкорректировали доспехи вместе с Ивером и Аселом, — скромно ответила Маша. — Чтобы они были не только красивыми, но и правдоподобными для боя.

— Правдоподобными? — Сайзен рассмеялся. — Да я теперь и сам готов поверить, что носил и сражаться в таком великолепии!

За рассматриванием картины мы не заметили, как в зал вышел Рейнар. Увидел картину — и тоже остановился как вкопанный.

— Ого… — протянул он, подходя ближе. — Она достойна места в галерее Повелителя! За сколько продаёте? Я покупаю!

— Прошу прощения, мы не знакомы, но эту картину покупаю я! — твёрдо, но вежливо отрезал Сайзен, оглядываясь на Рейнара.

Тот посмотрел на его лицо, на картину, снова на Сайзена… В глазах промелькнуло узнавание.

— Прошу прощения! Я не понял, что там изображены вы. Ваш герб… Трин Годоры, верно?

— Да… Прошу прощения, вы выглядите знакомо, но я вас не могу вспомнить…

— Рейнар. Не слышал, что у вас есть такие накопления, что вы можете позволить такую красоту.

Сайзен что-то хотел ответить, но Маша с лукавой улыбкой остановила его, коснувшись локтя, и с хитринкой спросила:

— А сколько, по-вашему, может стоить такая картина?

— Сложно сказать, я не специалист в живописи, — задумался Рейнар, беря кувшин со стола лиеров и наливая себе компот, показательно игнорируя меня. — Но не меньше трёх империалов, это точно.

— Я заплатил пять, и это не те деньги, чтобы о них говорить! — с возмущением, что его род могли заподозрить в таком бедственном положении, воскликнул Сайзен.

— Трёх золотых империалов, я имел в виду, — взметнув бровью, исправился Рейнар и с гордостью, бросив взгляд на Машу, продолжил: — Мой отец буквально перед моим отъездом купил несколько картин и за каждую платил золотом. И они были похуже этой. Правда, они были размером с эту стену и там были сотни людей изображены…

— Хм… ладно, буду иметь в виду их реальную стоимость, — задумавшись, произнесла Маша. — Будем считать, что Аселу и Асте я рисую со скидкой.

— Вы хотите сказать, что это нарисовали вы? — неверяще воскликнул Рейнар, поворачивая голову на картины на стене и на портрет на стуле. — Точно, дядя же говорил, что вы художница, но я и подумать не мог… рисунки совершенно отличаются… Льера, вы должны пообещать, что нарисуете и меня!

— Да легко, ты следующий после лиера Асела. А он — после тёти Аси. Ты.

— Я думаю, дядя Асел мне свою очередь уступит! — уверенно проговорил парень. — А сможешь нарисовать, чтобы совсем легендарно получилось? Чтобы сражение с драконом, вокруг пламя, ещё пара ящеров с неба бьют потоками огня…

— Да вообще без проблем. Могу ещё горящий замок на заднем фоне нарисовать, дракона подбитого из катапульты или как там она называется, которая такими большими стрелами стреляет?

Сайзен громко сглотнул и печально протянул:

— А что, так тоже можно было?

Это отчего-то вызвало приступ смеха у Маши.

— Ну, всё по пожеланиям клиента и под его кошелёк. Каждый элемент — плюс один империал. — Увидев вытягивающееся лицо Рейнара, добавила: — Маленький империал, серебряный. Такая картина, как у Сайзена, стоит пять малых империалов. Драконы, которые в движении, — ещё по империалу. Замок, если простой прорисовкой, в дыму, — бесплатно, но если надо будет детально, ещё один или два.

— Это запросто! — с облегчением произнёс лиер. — А то какой сюрприз для отца, если я на него деньги брать буду. Но рисунок шикарен! Я вот уже седьмой год учусь в школе при Храме, а таких правдоподобных — не видел. Мария, а ты долго такому училась?

— Да у меня тоже седьмой год в школе должен начаться осенью… Но рисованию учусь только пять. Хотя с детства рисую, но с учителем — пять лет.

Рейнар поперхнулся компотом. Поставил кубок и неверяще уставился на неё так, будто увидел привидение.

— Седьмой? Точно седьмой?

— Абсолютно точно, — улыбнулась Маша. — А что тебя так удивило?

Он ничего не ответил. Просто смотрел на неё долго, с каким-то новым, очень глубоким интересом. Я почувствовал, как внутри шевельнулось неприятное чувство. Чего он так на неё смотрит? Как будто она вдруг стала интереснее всех сокровищ столицы.

Поговорив немного с лиерами, Маша потянула меня за рукав.

— Вась, пошли в деревню. Надо рассказать людям про ярмарку. Завтра будут готовы десять мест, может, получится их уже с утра заполнить. И давай по пути к плотникам зайдём, скажем, чтобы ящик для транспортировки полотна сделали…

Мы вышли со двора и направились по знакомой тропинке, не рискнув жариться по дороге. Солнце уже перевалило полдень, но вне тени жарило как в печке. Маша шла быстро, я едва поспевал. Вот у кого бы такие же кроссовки заказать, чтобы сшили?

— Давай пойдём не ко всем, а к тем, кто точно умеет что-то делать, что в дороге пригодится, — задумалась Маша и уточнила: — Умеет делать в количествах, чтобы это продавать можно было.

— Есть такие. А кого в первую очередь надо? — спросил я, вспоминая, кто чем славится.

— Ближайшего, — отрезала она. — Всех обойдём, кого вспомнишь. Остальные уже по сарафанному радио подтянутся.

Что такое «радио» и как оно связано с сарафанами, я благоразумно уточнять не стал, чтобы опять не получить обвинение в варварстве. Первый дом, куда мы зашли, принадлежал старому Грану, занимающемуся ремонтом старой и сшивкой новой обуви. Сандалии, к слову, он мне по весне делал. Дед сидел на завалинке, штопал какой-то сапог и, увидев нас, насторожился.

— Здравствуйте, дедушка Гран! — бодро начала Маша. — У меня к вам деловое предложение.

— Какое ещё предложение? — буркнул он, не отрываясь от работы, не вполне понимая, как ему себя вести перед льерой. — Я, как видишь, и так делом занят.

— Вы хотели бы продавать свои сапоги не только в деревне, а ещё и проезжающим? У нас в таверне с завтрашнего дня будут места для торговли. Платёж — медяк в день.

Гран поднял голову, усмехнулся.

— Медяк в день? Я за день бывает и медяка не зарабатываю, когда никого нет. А тут — медяк в день отдавать! Да ещё и торчать там надо, у тракта. Да люди, когда в путешествие идут, они обувку и ремонтируют, а то и новую заказывают. Без толку это занятие.

— Напрасно отказываетесь, — настойчиво продолжила Маша. — У нас уже одна девчонка продаёт одежду, что её мама шьёт. Недавно за день у неё выкупили почти всё, что было. Выручила почти чешуйку. За один день! А вы говорите — медяк дорого.

Сапожник отложил шило, посмотрел внимательнее.

— Чешуйку? За день? Не брешешь… не обманываешь?

— Да мне-то зачем? — искренне возмутилась Маша. — Девочка та, Лива, дочка Смиры. Можете у неё спросить. И ещё дед Гар корзины продаёт — тоже по нескольку штук в день. А они цену в три-четыре раза выше деревенской ставят, и всё равно берут. Потому что негде больше купить. А обувь — так вообще золотое дно! В дороге обувь как раз часто изнашивается, рвётся… Это же дорога! Всякое случается.

Гран задумался, почесал затылок.

— Ну, не знаю… Может, и попробовать. Девочка, говоришь, торгует? Не обидят?

— Сейчас там вообще два десятка дружинников живёт, да пять лиеров. Я бы посмотрела на того обидчика, что рискнёт.

— Ладно, подумаю, — буркнул старик. — Может, с утра внука отправлю с готовым, а сам к вечеру подтянусь… для ремонтных дел.

— Вот и славно! — Маша улыбнулась, и мы двинулись дальше.

Следующий дом — Клия, жена Прайка, у которого самое большое стадо овец. Женщина работала в огороде, полола грядки. Я быстро рассказал Маше про эту семью.

— Здравствуйте, тётя Клия! — крикнул я через плетень, подходя ближе.

Женщина выпрямилась, вытерла лоб.

— О, Весел! Заходите, надо чего? Барашка утром вам передавали, если что.

— У нас к вам предложение, — Маша недолго думая перелезла через плетень. Я потряс его (от моей руки он закачался куда сильнее), сравнил себя и тонкую фигурку девочки и пошёл до калитки. — У вас и нитки шерстяные, и вяжете много. А хотите их продавать при таверне? У нас будут места для торговли, медяк за день. Люди со всего тракта идут, мимо не пройдут. Наценку смело раза в три ставите, всё равно, кроме как у вас, брать им будет не у кого.

Клия покачала головой.

— Ой, девонька, некогда мне. Сейчас лето, огород — полоть, поливать, за скотиной ходить. Да и медяк — дорого.

— А вы этот медяк в цену закладывайте, — невозмутимо сказала Маша. — И не сами продавайте — дочку отправьте, ей лет-то сколько? Четырнадцать?

— Пятнадцать, — вздохнула Клия. — Да и ей работа найдётся. Хотя говоришь, много люда разного идёт? А пускай и посидит, авось и глянется кому… Ничего, если неделю посидит, глянем, как оно?

— Никого силой не держим. А дочка хоть людей посмотрит, поговорит с кем, может, и правда жениха найдёт!

Клия усмехнулась.

— Ох уж вы, говорунья. Ладно, подумаю. Завтра утром пришлю её, посмотреть.

— Вот и договорились! — Маша двинулась дальше.

Дочка Клии, мягко говоря не красавица, так что при таверне ей действительно проще будет жениха найти, чем сватов дождаться.

Третий дом — бондарь Мох, который делал бочки и кадки. Настоящего имени я не знал, или не помнил, но все его звали Мхом за его бороду, торчащую во все стороны, словно мох на камне. Мужчина чинил крышу сарая, когда мы подошли.

— Здорово, Весел! — кивнул он мне. — А это кто с тобой?

— Льера Мария, — представился я. — У неё предложение.

— Какое ещё предложение? — Мох спустился по лестнице.

— Вы бочки делаете, — начала Маша. — И сундуки, и колёса. А хотели бы продавать их проезжающим? У нас в таверне будут места для торговли. Медяк в день.

— Медяк? — Мох присвистнул. Но не отказал. Было видно, что крепко задумался.

А Маша между тем продолжала нахваливать нашу ярмарку.

— А вы цену поднимите для проезжих. В дороге люди за бочку или сундук, коли понадобится, и втрое заплатят, всё равно, взять больше негде, а нужно. А если не нужна — никто не заставит. Но место для торговли — медяк, не больше. Пришлёте работника или сына, внука — он и посидит, и товар покажет. А вы себе спокойно работайте.

Мужчина неопределённо покачал головой.

— Не знаю. Подумать надо. Взвесить.

— А вы посмотрите на других. Уже двое моих знакомых торгуют, оба довольны. Дед Гар корзины продаёт — так у него иногда за день выкупают чуть не всё. А он цены в два-три раза выше деревенских ставит.

Мох задумался, потеребил бороду.

— Сказал же — подумаю. Ишь, краснобайка, в душу лезет…

Маша кивнула, и мы пошли дальше.

Следующим был Кавнат. Самого кузнеца не было, но переговорили с Млатом. Предложили ножи на продажу выставить, да топоры. Думал, и всё на этом, но, видя что я замолчал, вмешалась Маша. Оказывается, много чего кузнец может в дорогу продавать. Застёжки, котелки, сковородки, крепежи, втулки, иголки, шило, шарниры на двери и сундуки. Млат заметно воодушевился и пообещал с отцом поговорить.

Затем зашли к старому охотнику Тимру, который последние годы делал красивые резные изделия из дерева. В основном ложки и ларцы. Ну и кухонную утварь всякую. Знаю, что на осенней ярмарке он хорошо распродаётся. Потом целый воз разной провизии в зиму везёт. Пожилой мужчина сидел на крыльце и бил баклуши.

— Дядька Тимр, — окликнул я. — Вот, льера Мария хочет вам предложить.

— Чего предложить? — проворчал он, не поднимая головы.

— Вы ложки режете. А хотите их продавать проезжающим? У нас в таверне места для торговли, медяк в день.

Тимр поднял голову, усмехнулся в бороду.

— Кому мои ложки сдались? У каждого своя есть.

— А у путешественников — нет, — парировала Маша. — Они теряют, ломают. Купить негде, кроме нас. Так что цену можно поднять. У нас одна девчонка одежду продаёт — в три раза дороже, чем в деревне. И всё раскупили.

— Было бы так, — хмыкнул Тимр. — Ладно, подумаю. Завтра приду, гляну.

Потом была семья Гонта, которая занималась мёдом. Мы застали сына Гонта, молодого парня, который колол дрова.

— Привет, — сказал я. — Вы мёд продаёте? Хотите торговать у таверны?

— Отец в поле, — ответил парень. — Но продаём. А зачем нам у таверны продавать? К нам покупатели и сами едут.

— Ну, так у нас можно дороже продавать, — подхватила Маша. — Медяк в день, и выставляйте хоть бочонок, хоть десять. А если свечи делаете, так вообще ходовой товар выйдет. Народ на заработки едет, явно об этом не подумали, так что будут брать по любой цене.

— Я отцу скажу. Завтра утром, если что, он сам придёт.

Десятый дом — семья Михея, у которого всегда брали копчёности. Михей вышел хмурый, явно мы его разбудили.

— Чего вам?

— Хотите на копчениях больше зарабатывать? — спросила Маша прямо.

— А тебе это зачем? — насторожился он.

— Я у таверны места для торговли сдаю. Медяк в день. Думаю, копчёные колбаски или мясо в дороге на ура пойдут. Цена в два-три раза выше, чем в деревенской.

Михей задумался, покосился на меня.

— Ну, зайду завтра, погляжу, что там за места.

Из деревни мы вышли, когда уже смеркалось. Наговорился я на неделю вперёд. Просто в какой-то момент стало стыдно, что девочка за меня и мою таверну договаривается, а я отмалчиваюсь. А ведь если такая ярмарка приживётся, это навсегда! Три чешуйки в месяц! И как никто до такого не додумался!

— Ох и упёртые все! Думала, будет проще, — призналась Маша. — Но почти каждый сказал «подумаю». Завтра утром увидим, кто придёт.

— А если никто не придёт?

— Придут, — уверенно сказала она. — Любопытство сгубило не одну кошку. Да и пример девочки и корзинщика — он заразительный. Ладно, пойдём скорее, я насчёт ужина ценные указания дала, но надо Аселу приготовить. Тефтелек ему на пару сделаю, с тыквой. И себе. Что-то захотелось!

Вернувшись в таверну, мы застали лиеров: Асела, Рейнара, его учителя Тарса и лиера, который был в сопровождении Рейнара, не знаю его имени — они бурно спорили, размахивая руками.

— Я уже договорился! — кричал Рейнар. — Дракон будет у меня!

— Ты заказ сделал, когда я уже два дня жду свою очередь, — спокойно, но твёрдо возражал Асел. — Я не собираюсь уступать. Драконы будут у меня.

— Дядя! Я придумал картину с драконами!

— Да, спасибо, мне эта идея очень понравилась.

— Да что вы вцепились в этих драконов? Полно разных тварей! — прогудел Тарс. — Я вот хочу мантикору!

— Погоди, мантикору, — вставил незнакомый лиер. — Я их единственный из всех, кто из лука сбил эту химеру, между прочим. Как раз этот момент и хотел попросить увековечить!

— Ты их сбил⁈ — возмутился Тарс. — Да там в неё три десятка человек стреляло!

— А только моя стрела пробила шею! — парировал лиер.

— Вы чего тут? — растерянно спросила Маша, глядя на спорщиков, из-за которых прочие гости сидели тише травы, уже не рады оказавшись в таверне и завидуя тем, кто сидел на улице, куда мы поставили несколько столов и лавок, не дожидаясь строительства веранды.

— Решаем, с каким трофеем мы будем на вашем рисунке, льера, — улыбаясь, ответил Асел. Стало заметно, что он спорил, просто подначивая остальных, в отличие от Тарса и второго претендента на мантикору.

— А вариант, что я всем могу нарисовать драконов, вам в голову не приходил? — удивлённо оглядывая спорщиков, произнесла Маша.

— Да оно как-то… — замялся незнакомый лиер. — Что мы все как будто у одного дракона рисунок сделали по очереди.

— Поня-атно… — протянула девочка и, недолго думая, прошла мимо них на кухню, оставив их самих разбираться.

— Жребий? — наконец, устав от споров, предложил Асел, когда я выходил из зала вслед за Машей.

Нужно было переодеться и подменить Лику за стойкой.

Разошлись сегодня рано, и, быстро почистив зал, я пошёл было на кухню, как навстречу вышла Маша с подносом в руках. Увидев, что я уже освободился, и растянувшись в улыбке, бросила, кивнув на свою ношу:

— Я тут горячих бутеров сделала, составишь компанию? — и, посмотрев на грязную тряпку у меня в руках, добавила: — Только руки помой!

И, не сомневаясь в моём ответе, прошла к столу для лиеров. Дались ей мои руки! Я же тряпкой столы вытирал, а не руками! Но тут спорить бесполезно — проще помыть. Иначе может и не дать бутерброды — опыт уже был.

Пока я ходил и мыл руки, Мария уже выставила по большой кружке с горячим компотом, рядом ещё кувшин, чтобы подливать, три тарелки с разными бутербродами и тарелку с ватрушками.

— Эти с колбаской, эти с беконом, а эти… Ну, я тут остатки котлет и обычных, и паровых нарубила и сыром залила. Хэзэ, что получилось, но думаю, съедобно.

Я с удовольствием откусил с колбаской. Девочка покрутила в руках с котлетой, но потом вернула обратно на блюдо и взяла с беконом. Мы молча ели, и было в этой тишине что-то уютное, домашнее. Я смотрел на неё и думал, как же хорошо, что она у нас появилась.

В этот момент дверь скрипнула, и в зал зашёл Рейнар. Он переоделся в простую рубаху, волосы ещё влажные после бани. Оглядевшись, он подошёл к нашему столику и, не спрашивая разрешения, сел на лавку напротив Маши.

— Не помешаю? — спросил он, хотя было ясно, что ему всё равно.

— Садись, — Маша приглашающе махнула рукой на тарелки. — Угощайся.

— Спасибо, — он взял, откусил, одобрительно кивнул. — Хм! Интересный вкус… Пожалуй, ваша кухня — это лучшее, что случилось со мной после выезда из столицы.

— Наслаждайся, — усмехнулась девочка. — Ты надолго тут?

— На всё лето, — вздохнул Рейнар. — Дядя Асел решил, что мне полезно будет «окунуться в реальную жизнь».

— И как, окунулся?

— Пока только в пыль по уши, — он усмехнулся. — Но ваша стряпня — это единственное, что меня тут радует.

— Можно покупаться сходить, — Маша немного зарделась от похвалы, но сделала вид, что это обычное дело. — Вес, сводишь на днях? Только не завтра, надо будет ярмарку настроить…

— Послезавтра можем, — кивнул я.

— Вдвоём скатаемся, пусть трактирщик объяснит, как проехать… — Но, увидев её возмущённый взгляд, тут же сменил разговор: — Мария, ваши картины… Я в столице видел много художников, но таких… живых работ — никогда. Как вы их делаете такими объёмными?

— У вас почему-то не знают про перспективу…

Они разговорились. Маша начала объяснять тонкости рисования, Рейнар начал говорить про картины известных художников, но понял, что Маша ни одного не знает, начал описывать их картины. Оба очень увлеклись, так что я спокойно доел бутерброды и ватрушки, наблюдая за девочкой.

Маша слушала с искренним интересом, иногда задавала вопросы, и по её глазам я видел, что она скучает по этой жизни. По городу, по местам, где можно посмотреть разные произведения искусства, по людям, которые знают интересные для тебя темы. У нас ей было тесно, и я это понимал, и поэтому был вдвойне благодарен за то, что она осталась и помогает с таверной.

— Приятно поговорить на интересные темы, — призналась она, допивая сбитень. — Ты очень интересный собеседник.

— Сомнительная похвала, — усмехнулся Рейнар. — Учитывая, с кем меня приходится сравнивать. Как же вам тут скучно приходится, если вы себе в компанию какого-то безродного трактирщика выбрали.

Я замер. Ватрушка застряла в горле. Как на такой подлый выпад реагировать, я не вполне понимал, но мне почему-то до боли стало обидно, что меня вот так вот макнули в лужу при Маше. Дело было не в словах, а в интонации. Словно с животным сравнил. Но не успел я ничего сказать, как льера резко поставила кружку на стол.

— Рейнар, — голос её был тихим, но в нём звенел лёд. — Извинись.

— Что? — он не понял.

— Извинись перед Веселом. Сейчас же.

— Я… — парень опешил. — За что? Что я не так сказал?

Маша смотрела на него в упор.

— Вася — мой друг. И говорить так о моих друзьях я никому не позволю.

Рейнар побледнел. Видимо, он не привык, чтобы ему перечили, тем более из-за какого-то простолюдина.

— Ты… ты забываешься, льера, — процедил он, вставая. — Я не позволю говорить со мной в таком тоне.

— А я не позволю оскорблять своих друзей, — спокойно ответила Маша. — Так что мы квиты.

Рейнар хотел что-то сказать, но с заметным усилием сдержался, только махнул рукой и, не прощаясь, вышел из зала на улицу.

Я сидел, не знаю, что сказать. Маша поднялась, положила мне на плечо свою ладошку и сжала.

— Не обращай внимания, — тихо сказала она. — Ты мой друг, а ему нужно поучиться манерам.

— Не стоило из-за меня ссориться с ним… — начал я, но она перебила.

— Тебе ответить ему сложнее. А ты мой друг. А друзей я в беде не бросаю.

Я посмотрел на неё, на её серьёзное, чуть раскрасневшееся лицо, и почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди.

— Спасибо, — только и сказал я.

— Ладно, — она отпустила мою руку и улыбнулась, садясь на своё место. — А ты чего, все ватрушки сожрал⁈ А мне⁈ Ну варвар! Друзей я в обиду не даю, но сама приложить по ним всегда могу! Ну-ка, подай вон то полотенце! Я не хочу, как прошлый раз, об тебя руку отбить… А ну стой, обжора несчастный!

Я изобразил дикий ужас и бросился бежать. Девочка с радостным визгом схватила полотенце с соседнего стула и, скрутив его, бросилась догонять. Мы несколько минут бегали между столов, я кричал от ужаса, а она верещала воинственные лозунги, и даже пару раз подловила меня в переходах между столами, попав жгутом ткани между лопаток. Что существенно подняло ей настроение, и она перестала обвинять меня в «ватрушкосьедательстве» и сменила гнев на милость. Так, шутя и грозя друг другу, мы собрали посуду и унесли на кухню.

Насколько насыщеннее стала жизнь с её появлением. И я постоянно с тревогой думаю о том времени, когда мы выплатим долг и её тут ничего не будет держать. А то, что мы его выплатим, у меня уже сомнений не было. С таким-то другом!

Только почему я до сих пор чувствую тепло её ладошки на плече?