Старшина смерил здоровяка внимательным взглядом и остановился на его автомате:

— Тебя? Ты ж знаешь, Савелий — у нас семь винтовок на всех! А патронов — и вовсе кот наплакал. А у тебя – почти полный боекомплект! Можешь обижаться, но в разведку я тебя не пущу! Кому, кроме тебя, «Дегтярь» доверить? С ним никто обращаться толком не умеет – слишком капризный...

Повисла тишина. Красноармейцы переглядывались, ожидая решения командира. И тут из травы, прямо за спиной старшины, приподнялся один из красноармейцев — крепкий (но не такой здоровый, как младший сержант) мужик лет тридцати пяти, в аккуратно сидевшей на нём гимнастерке, хоть и пыльной, но выглядевшей куда новее и опрятнее, чем у всех остальных.

Да и выглядел он пободрее остальных красноармейцев старшины – те в основном были ранены, хоть и легко. А у этого – ни царапины. А еще – на ногах у него были сапоги. В отличие от основной массы простых красноармейцев, на ногах которых были обмотки.

— Товарищ старшина, разрешите мне сходить, — тихо, но твёрдо произнёс доброволец, подползая ближе к командиру. — У меня получится.

Я насторожился, прислушиваясь к разговору.

Старшина прищурился, впившись взглядом в бойца.

— Еремеев?

— Я, товарищ старшина. Я же из сапёрного – осторожности меня учить не надо. Доберусь потихоньку до деревни и всё разведаю.

Сапёр?! И тут мой взгляд, наконец, зацепился за то, что всё это время было у меня перед глазами, но я как-то не придал этому значения. Петлицы! У всех красноармейцев в группе были нашиты на воротник гимнастерки обычные пехотные петлицы малинового цвета. А у этого — чёрные, как были и у Николая, только кант синий, и эмблема другая — скрещённые лопата и кирка. Сапёры!

Вот оно что! Значит, этот подозрительный боец не из пехоты. Затесался, прибился к этой группе пехотинцев где-то по дороге. И никто не обратил на него особого внимания — в суматохе отступления это было обычным делом. Но почему-то именно сейчас это бросилось мне в глаза.

Может, потому что я искал любой повод. Может, потому что просто после всего произошедшего у меня паранойя. Да и следы тех сапог, которые «память Николая» признала подозрительными, не шли у меня из головы. И тут, пока я над всем этим размышлял, из травы поодаль поднялся еще боец.

Тоже крепкий, тоже без единой царапины, и тоже в аккуратной, хоть и пыльной гимнастёрке. И — я в этом уже не сомневался — тоже с чёрными саперскими петлицами. Да они были прямо как близнецы-братья. Нет, не похожи внешне – с разными чертами лица.

Но вот что-то в их манере… как двигались, держались – были очень похожи. Хотя, если они из одной части… всё может быть, и я просто зря загоняюсь.

— Товарищ старшина, — произнёс второй, подползая к командиру отряда. — Разрешите мне с ним. Мы давно вместе служим, знаем друг друга - вдвоём куда как сподручнее будет.

Первый сапёр кивнул, подтверждая слова напарника.

— Разрешите, товарищ старшина? — повторил он. — Вдвоём и быстрее, и надёжнее. Прикроет, если что.

Старшина опять поморщился – людей у него и так кот наплакал, да еще основная масса с ранениями, как и он сам. Терять двух крепких бойцов за раз не хотелось. Но какая-никакая логика в их словах имелась. Если одного вдруг прихватят или убьют – второй сможет вернуться и сообщить.

— Ладно, — наконец произнёс он. — Идите вдвоём. Только на рожон не лезьте! Один идёт, второй поодаль – прикрывает. Если немцы — сразу назад! Понятно?

Оба бойца синхронно кивнули.

— Выполняйте!

— Слушаюсь, товарищ старшина! – ответил первый, и уже вдвоем они отправились в сторону деревни.

И тут меня опять что-то «кольнуло». Вот только что? Как там он ответил: «Слушаюсь, товарищ старшина»? А что, собственно, не так? Разве не так отвечают красноармейцы? Разве не «слушаюсь» должно быть ответом на приказ командира в 41-ом году?

Я нахмурился, пытаясь вспомнить — где я это слышал? В фильмах? В книгах? В сотнях советских кинолент про войну, которые я пересмотрел в своём времени? И тут в моей голове, словно кто-то опять включил старый кинопроектор – вспыхнула очередная частичка памяти. Не моя — Колина.

...Полковая школа[1]. Осень 1940 года. Молодой лейтенант безжалостно гонял по плацу взвод нескладных новобранцев, только-только оторванных «от сохи». Потные новенькие гимнастёрки, неумело выполненные команды… Но главным было не это…

— Смирно! Равняйсь! – крикнул лейтенант. - Слушай мою команду! Боец Иванов, если я тебе приказываю — что ты мне отвечаешь?

Молодой рыжий парнишка, весь красный и потный, вытягивается в струнку:

— Слушаюсь, товарищ лейтенант!

Лейтенант аж подпрыгнул от злости:

— Что?! Что ты сказал, недоумок деревенский?!

Парнишка моргает, явно не понимая, что от него хочет лейтенант:

— Ну... слушаюсь... Мне дед так рассказывал…

— Нет, болван! Надо отвечать командиру по уставу! А там четко прописан ответ - «есть»! Дед твой, небось, еще при царе солдатскую лямку тянул. А «слушаюсь» — это царское, белогвардейское, революционно чуждое! Понял?!

Рыжий новобранец судорожно кивнул.

«Картинка» резко погасла, но теперь я понимал, что в реалиях июля сорок первого года было неправильно. Настоящий советский боец никогда не ответит командиру «слушаюсь».Он ответит «есть». А этот «сапёр» Еремеев ответил «слушаюсь». Это уже не паранойя. Это — факты.

Однако никто из его окружения не обратил на это внимания, даже старшина? Возможно, что эти люди были сильно измотаны, вот и не обратили внимания на эту маленькую оговорку. А возможно – они все диверсанты… Нет, вот это уже точно паранойя. Нельзя в каждом видеть врага. Но эти двое…

Я проследил за ними взглядом: двигались «саперы» на удивление ловко - низко пригибаясь, почти сливаясь с травой, короткими перебежками от куста к кусту. На мой взгляд, даже слишком профессионально для обычных красноармейцев, не имеющих военного опыта. А эти двое — как будто учились этому, они двигались согласованно, прикрывая друг друга, как настоящая боевая пара.

Я, не раздумывая, незаметно двинулся за ними, оставив в траве сидор с едой и гранатами – они сейчас буду только мешать. С собой я прихватил только пистолет и «шмайсер». Гранаты тоже оставил в мешке. Тихо, стараясь не шуршать листвой, я выбрался из своего укрытия и пошёл параллельным курсом, используя каждую складку местности, каждый куст, каждую кочку. Расстояние между нами было небольшим — метров двадцать. Но «саперы» слежку пока не вычислили.

Сердце колотилось так, что, казалось, слышно было на всю округу. Как побороть подобные реакции на опасность молодого организма, я пока не разобрался. Но пока это мне не сильно мешало, пусть и с трудом, я наловчился временами отстраняться от них.

Крайние избы деревни постепенно приближались. Пока было тихо, и именно это меня и настораживало - собак не слышно. А какая деревня без собачьего лая? Вот то-то же! Я замер в траве, когда оба бойца-сапёра остановились у раскидистого куста калины, метрах в десяти от первой избы.

Первый — красноармеец Еремеев, как назвал его старшина — коротко кивнул напарнику и жестом показал: «Оставайся здесь». Второй остался у куста, залёг, пристроив винтовку на ветке так, чтобы в случае чего можно было сразу открыть огонь.

А первый, оставив свою трёхлинейку напарнику — с ней незаметно передвигаться невозможно, слишком длинная — двинулся дальше. Один. Без оружия.

Ну, а я незаметно скользнул за ним дальше. Двигался я по огородам, прячась за разросшимися кустами смородины и малины, за покосившимися заборами и старыми яблонями.

Еремеев тоже шёл настороженно, мягко - по-кошачьи. Двигался узкими проулками между избами, скрываясь в тени раскидистых деревьев, прижимаясь к заборам, заглядывая за каждый угол, прежде чем сделать следующий шаг. Профессионально шёл. Весьма и весьма профессионально для простого сапёра.

Я шёл параллельно, по соседнему огороду, стараясь не отставать и ничем себя не выдать. Автомат я держал наготове, но палец на спуск не клал.

Миновав несколько дворов, Еремеев вышел к проулку, который вёл прямо к центру деревни. Здесь заборы закончились, и ему пришлось перемещаться от дома к дому, прижимаясь спиной к бревенчатым стенам и выглядывая из-за углов.

Я же предпочёл остаться на огородах, пробираясь сквозь высокую крапиву и малинник, пока не упёрся в дощатый забор, за которым начиналась центральная улица. В заборе была широкая щель, и я осторожно приник к ней глазом: прямо передо мной, метрах в пятидесяти, стояло бревенчатое здание бывшего сельсовета - в куче мусора у стены валялся большой изуродованный фрицами портрет Сталина.

А над крыльцом бывшего сельсовета, лениво трепыхаясь на слабом ветре, болтался флаг – красный с жирной чёрной свастикой в белом круге. У крыльца стояли два мотоцикла с колясками и легкий внедорожник «Kübelwagen». Свое прозвище - «лоханка» или «машина-таз» он получил за характерную угловатую форму открытого кузова из штампованного жестяного листа.

Четверо вооруженных фрицев слонялись во дворе. Они курили, и о чём-то неспешно переговаривались, чувствуя себя в деревне в абсолютной безопасности, считая, что все русские уже давно перебрались за реку.

Еремеев этого пока не видел. Он замер за углом крайнего дома, выходящего торцом на площадь. Некоторое время он просто стоял, прижавшись к бревнам, и, похоже, прислушивался. Потом он осторожно высунул голову, оценивая обстановку.

Я напрягся, крепче сжимая оружие. Сейчас он увидит немцев, поймёт, что деревня занята, и рванёт назад, к своим, в том случае, если мои опасения окажутся беспочвенными. А я прикрою его отход, если фрицы всё-таки его заметят и попытаются преследовать.

Но Еремеев не рванул назад. Он ещё секунду постоял, отлип от стены и... неожиданно для любого нормального советского бойца, шагнул прямо на открытую и залитую вечерним солнцем деревенскую улицу. Больше он не крался, не перебегал от укрытия к укрытию - он шёл спокойным, уверенным шагом, высоко подняв обе руки над головой. Прямо к крыльцу сельсовета - к немцам.

Фрицы, заметив его фигуру, тут же замолчали и перестали смеяться, направив стволы карабинов в сторону Еремеева.

Один из них — высокий, в очках — сделал шаг вперёд, резко крикнув по-немецки:

— Halt! Keine Bewegung! (Стой! Не двигайся!)

Но Еремеев продолжал идти, словно не понимая, что там ему кричит немец. Он шёл спокойно, уверенно, словно так и было задумано. Его руки по-прежнему были подняты над головой.

— Halt! – повторил фриц и показательно передернул затвор. - Ich schieße! (Я стреляю!)

Но к этому времени Еремеев уже подошёл к крыльцу комендатуры и остановился в трёх метрах от немцев. Руки он по-прежнему держал высоко поднятыми.

— Nimm die Waffe weg, Soldat! Ich bin Hauptmann Weber von der Abwehrabteilung Zwei-A. Wo ist der Kompaniechef? – Сапер обернулся к лейтенанту, лицо которого после этих слов удивлённо вытянулось. - Rufen Sie ihn sofort her!

(Убери оружие, солдат! Я гауптман Вебер из второго-А[2] отдела Абвера. Где командир роты? Немедленно вызови его сюда!)

Твою ж медь! Еремеев свободно говорил по-немецки, шпарил, как на родном - без всякого акцента! Да и не Еремеев он вовсе, а Вебер. Мои подозрения оправдались на все сто процентов – даже больше: в группу старшины затесался целый гауптманн немецкой разведки! Уму непостижимо!

— Ich bin jetzt der Kompaniechef hier. Oberleutnant Schulz wurde vor einigen Tagen verwundet und ist im Lazarett. (Я теперь командир роты. Обер-лейтенант Шульц был ранен несколько дней назад и находится в госпитале.)

В ответ на это Еремеев что-то сказал лейтенанту, но что, я не услышал. После этого солдаты расслабились и закинули оружие за спину, а гауптманн из Абвера опустил руки. Офицер обернулся к своим солдатам и отдал какую-то команду. Один из фрицев забежал в здание, двое остались у мотоциклов.

Офицер жестом пригласил Еремеева-Вебера внутрь, и тот спокойно вошёл в двери бывшего сельсовета как полноправный хозяин, выпятив грудь колесом.

Сомнений никаких не осталось. Причём это был не просто диверсант. Фрицы не дураки и не стали бы разменивать хорошо подготовленного и обученного агента – из старших офицеров Абвера на всякую ерунду. Он шёл с этой группой окруженцев не просто для того, чтобы выдать их немцам. Нет, это было бы слишком просто.

Он явно шёл для чего-то большего. Но одно я знал точно — этого гада нельзя было выпускать из своего поля зрения. Ни в коем случае! И убивать его тоже было бы очень большой ошибкой. Идеальным вариантом было бы добраться до своих, а там уже сдать его в НКВД, возможно, он бы вывел контрразведчиков на какую-нибудь законспирированную шпионскую сеть.

Я понял, если останусь здесь - за забором, точно не услышу разговора, а значит нужно было срочно действовать. Я бесшумно скользнул по жгучим зарослям крапивы, стараясь незаметно обогнуть здание сельсовета. Сзади, за огородами, начинался старый заброшенный колхозный сад.

Яблони и вишни здесь одичали, их ветви переплелись в непролазные дебри, а землю укрыли сплошные заросли высокой крапивы. Но мне это было только на руку. Пробираясь сквозь заросли, стараясь не хрустнуть сухими ветками, я вышел практически к задней стене сельсовета.

Окна от летней жары были распахнуты, и до меня отлично доносились все звуки. Вебера я заметил у окна – он стоял спиной ко мне. Из окна доносился треск рации, видимо лейтенант запросил подтверждение полномочий гауптамана. Сквозь треск послышался голос, искажённый помехами:

— «Фальке-Два», вас поняли. Код принят. Ожидайте подтверждения.

Пауза длилась минут пять. Вебер стоял неподвижно, словно изваяние. Наконец рация вновь ожила:

— «Фальке-Два», личность гауптманна Вебера и его полномочия подтверждены. Командиру гарнизона оказать гауптманну Веберу всяческое содействие и предоставить любые необходимые ресурсы для выполнения задания командования. Конец связи.

— Спасибо, господа! — по-немецки произнёс Вебер, его голос звучал уверенно и властно.

— Чем можем вам помочь, герр гауптманн? – спросил подошедший к окну лейтенант.

— Я выполняю задание в составе группы русских, выходящих из окружения. Группа сейчас на границе лесополосы и готовится переправиться на ту сторону. Мне необходимо в составе этой группы добраться до основных частей Красной армии. Ваша задача – при обнаружении этой группы не открывать огонь на поражение. Вы должны просто создать видимость перестрелки.

— Видимость? — переспросил лейтенант.

— Именно. Когда они пойдут через поле к реке, ваши пулемётчики откроют шквальный огонь – всё должно быть натурально. Создайте шум, дым, суету. Но мы должны переправиться. Вам всё понятно?

— Яволь, герр гауптман! — хором ответили офицеры.

— Отлично, лейтенант! Я обязательно отмечу вас в своем донесении командованию! А теперь мне надо возвращаться…

Я бесшумно отполз в густую траву. Всё, теперь картинка окончательно сложилась – Вебер-Еремеев и его напарник целенаправленно стремились на нашу сторону, чтобы внедриться в ряды Красной армии. А вот с какой целью – об этом остаётся только гадать.

[1]Знакомого всем сегодня понятия «учебная часть» или «учебка» в предвоенном СССР официально не было. Подготовка младших командиров (сержантов и старшин) строилась по принципиально другой системе — через полковые школы (иногда их называли батальонными). Полковая школа — это и была та самая «учебка» довоенного времени, которую прошёл Николай Сиротинин. Полковая школа находилась внутри того же самого полка, куда новобранец прибывал служить.

[2] В структуре немецкой военной разведки (Абвера) под руководством адмирала Вильгельма Канариса Второй отдел (Абвер-II / Abwehr II) занимался исключительно организацией диверсий, саботажа, террора, психологической войны и специальных операций в тылу противника.