Я пошёл дальше, осторожнее и ещё внимательнее поглядывая по сторонам. Живот от голода громко урчал. Если бы я в этот момент сидел в засаде, он сразу выдавал бы меня с головой. И лес, словно почуяв мою нужду, начал подкидывать добряки.

Наткнувшись на кусты черники, я съел несколько пригоршней крупных тёмно-фиолетовых ягод, тёплых от летнего солнца. Кисловатые, но сочные — хорошо пошли. На нормальную еду они, конечно, не тянули, но желудок на какое-то время успокоился и перестал урчать.

Чуть дальше, на полянке, нашлась целая семейка белых грибов — крепкие, молодые, ещё не тронутые червями. Я знал, что в принципе, боровики можно есть и сырыми, но пока решил с этим не спешить. Я собрал их, и распихал по большим карманам своих широких штанов. Может быть, удастся их нормально приготовить на костре, зажигалка у меня имелась.

К обеду второго дня я вышел к небольшой лесной полянке, на которой виднелись примятые места — кто-то здесь ночевал. Похоже, это были именно те бойцы, по следам которых я шёл. Я быстро осмотрелся, отметив, что костров окруженцы не разводили, понимая, что находятся в тылу врага. Из находок – несколько брошенных окурков, свёрнутых из газетки с махрой, да пара смятых консервных банок из-под тушёнки, выскобленных едва ли не до блеска.

Я продолжил свой путь, двигаясь вдоль лесной дороги, постепенно превращающейся в заброшенную лесную просеку. Выходить на неё я до сих пор не планировал. А вот уже почти под вечер мне просто несказанно повезло – я наткнулся на маленькое охотничье зимовье, лежащее немного в стороне от дороги.

Маленькое, бревенчатое, со слегка покосившейся дверью и крошечным оконцем. Крыша — дранка, поросшая густым зелёным мхом. Рядом — аккуратная поленница сухих берёзовых дров, укрытых от дождя небольшим навесом. А чуть поодаль, прямо из-под корявого пня, бил родник — чистый, холодный.

Вода с тихим журчанием сбегала по камням, формируя небольшой ручеёк. И она была такая прозрачная, что видно было каждое зёрнышко песка и каждый камешек на дне. В пень был вбит большой гвоздь, на котором болтался ковшик из оцинкованного железа.

Недолго думая, я взял ковшик, зачерпнул из родника воды и с удовольствием напился. После дневной жары и скудного запаса воды в немецкой фляжке, который я экономил, как мог, ледяная жидкость показалась мне удивительно сладкой. Но она была такой студёной, что от неё сразу же заломило зубы.

Напившись вволю, я пошел проверить избушку. Толкнул дверь — та скрипнула, и отворилась. Внутри было темно, пахло старым дымом, прелой листвой и мышами. Пол — земляной, хорошо утрамбованный. В углу — печь-каменка, маленькая, но целая. На печке — чугунный котелок, с чёрными от копоти боками, и с крышкой и такой же закопченный чайник.

В углу охотничьей хижины в закрытом ящике, типа небольшого сундука с обитыми металлом углами, я нашел деревянную миску и ложку, простой самодельный нож и оловянную кружку. И — о чудо! — еще три банки консервов. Тушёнка! Настоящая, советская, с этикетками, на которых было написано «Свинина тушёная», «Наркомпищепром СССР», «Оршанский мясоконсервный комбинат».

В холщовом мешочке, обнаруженном там же, в ящике, хранилась перловка. Так-то оно понятно - перловка не боится перепадов температур, не обзаводится жучком так быстро, как другие крупы, и может храниться в сухом зимовье годами, совершенно не теряя вкусовых качеств. И ещё — пачка сухарей, завёрнутая в промасленную бумагу. Также там нашёлся большой желтый кусок сахара-рафинада, твёрдый как камень, и жестяная коробка из-под монпансье с солью и еще одна жестянка, но уже с чаем.

Я замер, глядя на это богатство. Это был не просто подарок судьбы — это сказка какая-то. Я выскочил наружу, сбегал к роднику и набрал полный котелок воды. Развёл огонь в печи — дрова были сухие, берёзовые, горели хорошо и почти без дыма.

Забросил перловку и поставил котелок на огонь. Ячменное зерно крепкое, не разварится быстро, но я не унывал – спешить мне было некуда. Сегодняшнюю ночь я решил провести здесь, в этом зимовье. Присев на корточки у печи, я подбросил пару поленьев – огонь весело потрескивал и дыма почти не давал.

Когда котелок начал тихонько побулькивать и над ним поднялся пар — белый, с лёгким хлебным запахом, я поворошил кашу деревянной ложкой, чтобы не прилипла ко дну, и снова закрыл крышкой. Пока перловка варилась, я решил заняться грибами. А что? Неплохая выйдет добавка к каше.

Вытряхнув белые грибы из карманов на стол, я даже залюбовался ими - крепкие, коренастые, с бархатными коричневыми шляпками и толстыми белыми ножками. Они были такие крепкие, что даже не помялись в карманах. А запах от них шёл такой, что у меня снова громко заурчало в животе.

Я протер каждый гриб чистой ветошью, найденной в ящике, а потом крупно нарезал — шляпки ломтями, ножки кружочками. Перловка уже начала разбухать. Зерно потяжелело, посветлело, стало мягким, но в котелке ещё плескалась кипящая вода. Самое время для грибов.

Я тут же вывалил их в котелок — и сразу по избушке пошёл такой запах, что я аж зажмурился и буквально захлебнулся слюной. Грибы тут же осели, пустили сок, и вода в котелке потемнела, стала янтарной. Я сдвинул котелок на край печки, где было не так жарко, и вновь накрыл крышкой. Теперь нужно подождать минут пятнадцать-двадцать, чтобы грибы полностью сварились и отдали перловке весь свой аромат.

Пока каша томилась, я открыл банку тушёнки, из которой пахнуло настоящим мясным духом — густым, жирным, с ароматом перца и лаврового листа. Сверху — белый слой застывшего жира, под ним — тёмное мясо в густом желе. Пустой желудок нетерпеливо рявкнул, но я ждал - грибы с перловкой должны были дойти «до нужной кондиции».

И вот когда воды в каше практически не осталось, а перловка стала мягкой, я вывалил в кашу содержимое банки. Жир и желе мгновенно растаяли от жара, пропитав каждую крупинку. Я аккуратно перемешал — запах непередаваемый! Я чуть не захлебнулся слюной от предвкушения.

Но на еду не накинулся - снял котелок с огня, плотно закрыл крышкой и сдвинул на самый край плиты — пусть постоит, настоится. Минут десять-пятнадцать душевных и физических терзаний, пока каша «дошла», а затем… Затем на какое-то время я стал самым счастливым человеком на свете.

Каша вышла — как на картинке, хоть сейчас её фотку в книгу «О вкусной и здоровой пище». Золотисто-коричневая, густая, с крупными кусками мяса, тёмными ломтиками белых грибов и разваристой, но не слипшейся перловкой. От каши шёл такой умопомрачительный аромат, что у меня на глаза навернулись слёзы.

Навалив полную деревянную миску каши — с горкой, я плюхнулся на нары, прислонившись спиной к бревенчатой стене и «снял пробу». Горячо, просто обжигающе горячо. Но я не обратил на это никакого внимания — каша просто таяла во рту, пропитана мясным бульоном и грибным соком.

Грибочки были упругими, ароматными, с тем самым неповторимым вкусом белого гриба, который ни с чем не спутаешь. Мясо — нежное, с лёгкой остротой перца и терпкостью лаврового листа. Я ел жадно, глотая не жуя. Обжигался, матерился, но никак не мог остановиться. Миска опустела за минуту. Вторая тоже залетела как по маслу, и третья, которую я ел уже медленно, смакуя каждую ложку.

Наконец я притормозил — живот уже был полон, а в котелке оставалось ещё немного каши — как раз подкрепиться с утра. Я закрыл котелок крышкой и поставил в угол — до утра не испортится. Пока я наслаждался кашей, вскипел чайник.

Я достал из сундука жестянку с чаем, и заварил его прямо в кружке — крепкий, до черноты, с кусочком отбитого сахара-рафинада — просто чудо! Я сидел у потрескивающей угольками печи, потягивая горячий напиток и глядя на огонь. В животе приятно тянуло от сытости.

Немного «помедитировав» с кружкой чая, кусочком сахара и сухариком, я вымыл миску песком из родника, вытер тряпкой и поставил сушиться. Потом нарвал основательную охапку травы и расстелил её на нарах — постель была готова. Но прежде чем лечь спать, я решил подстраховаться.

Всё-таки, как-никак, я нахожусь в тылу врага, и кто знает, кого может принести сюда ночью: заблудившегося окруженца, немцев или просто голодного медведя? Я вышел на улицу и огляделся. Солнце уже почти коснулось горизонта, но было ещё достаточно светло — летние сумерки в Белоруссии длинные. Времени на устройство простейшей «тревожной системы» у меня хватало.

Первым делом я обшарил округу и собрал все пустые консервные банки из-под тушёнки. Одна у меня была – её я обжег в печке, чтобы запах пищи не привлекал хищников, а еще пяток, уже основательно проржавевших, я нашёл возле поленницы.

Потом набрал у родника горсть камней — чтобы при ударе получилась громкая погремуха. Прихватив из зимовья моток тонкой бечёвки — видимо, охотник её для каких-то хозяйственных нужд хранил, я обошёл избушку по кругу. Начал с «ближнего рубежа» — прямо вокруг зимовья, в метрах десяти от стен.

Я вбил в землю колышки — просто заострённые палки, срезанные ножом у ближайшего куста. Между колышками натянул бечёвку — невысоко и из травы не торчит, сантиметров пятнадцать-двадцать от земли, чтобы незваный гость их точно зацепил. А к бечёвке привязал те самые консервные банки — так, чтобы при малейшем касании они загремели. Способ простой, как три копейки, но весьма эффективный.

Еще один рубеж я устроил в метрах в двадцати-тридцати от избушки — насобирал сухого хвороста - ломкого сухостоя, который, если на него наступить хрустнет так, что слышно за сто метров. Завалил им все подходы к зимовью — не пройдёшь тихо, обязательно затрещит.

Уже в сумерках я ещё раз обошёл весь периметр, проверяя свою работу. Если кто-то подойдёт ночью к зимовью, я услышу его заранее — сначала хруст сухостоя на дальнем подходе, потом звон консервных банок точно поднимут меня на ноги.

Обойдя зимовье, я зашёл внутрь, приготовив крепкий деревянный кол, которым подопру дверь, чтобы никто резко не вломился в избушку. Экстренных путей отхода у меня было два – из единственной комнатки имелся лаз на невысокий чердак, откуда я легко соскочу на землю. Ну и небольшое окошко, которое можно высадить одним ударом.

Подперев дверь, я подошёл к оконцу и выглянул наружу. Темнело быстро — июльские ночи короткие, но в лесу смеркается раньше, чем на открытом месте. Деревья стояли тёмными силуэтами, рядом тихо журчал родник, и тишина стояла такая, что слышно было, как где-то далеко в лесу ухает филин, вышедший на охоту.

Я выпил чаю и улёгся на нары, погрузившись с головой в аромат свежей травы. Автомат прислонил к нарам, чтобы был под рукой, и пистолет положил рядом на нары. Закрыл глаза - сон пришёл быстро, успокаивающий, исцеляющий, дарующий новые силы, которые мне потребуются для дальнейшей борьбы с ненавистным врагом.

Проснулся я с первыми лучами солнца. Бодрый, отдохнувший, хоть и спать я старался вполглаза и вполуха. За прошедшую ночь меня никто не потревожил, ни люди, ни звери. Так что я встал, потянулся, доел холодную кашу, заморачиваться с разогревом времени не было.

Попил чаю, наполнил флягу кипяченой водой, оставшейся в чайнике. Остаток продуктов, да простит меня хозяин зимовья, я собрал в ветхий дырявый сидор, который обнаружил в избушке. Остатки крупы, две банки тушёнки, сахар, соль и чай – все сейчас сгодится. Спасибо тебе, неведомый охотник! Если доведётся мне когда-нибудь еще побывать в этих местах, обязательно пополню твои запасы с лихвой.

Я вышел из зимовья, чувствуя себя совершенно другим человеком - сытым, отдохнувшим, даже немного продуктов в сидоре имелось. Солнце только-только поднялось над лесом, пробиваясь сквозь листву золотистыми лучами, а воздух был прохладным, пахнущим росой и утренней свежестью.

Я двинулся по тому же курсу, стараясь идти по следам красноармейцев. Лес постепенно менялся — становился гуще, темнее. Деревья стояли плотной стеной, и солнце пробивалось сквозь листву лишь редкими пятнами. Просека совсем сузилась, превратившись в узкую лесную тропу, вдоль которой я и шёл. Она была хорошо заметна — и следы на ней никуда не исчезли.

Я шёл быстро, уверенно, но осторожно - постоянно оглядываясь и прислушиваясь. Через пару часов я вышел к небольшой поляне, где они явно останавливались на ночной привал. Потухшее кострище было тщательно замаскировано — сверху набросаны ветки, листья, но я его сразу заприметил. «Сопутка» стоянки красноармейцев осталась неизменной — несколько окурков из газеты, три пустых банки из-под тушёнки и мелкий бытовой мусор. Всё это было неглубоко прикопано в земле. Следы вели дальше, и я пошёл по ним, прибавив ходу. По моим расчетам, я должен был догнать эту группу окруженцев и, предположительно, затесавшегося в их ряды диверсанта (а то и не одного), после обеда, либо ближе к вечеру.

Так и произошло – к вечеру второго дня пути я услышал впереди голоса. Тихие, приглушённые, но весьма отчётливые. Говорили по-русски, я точно уловил. Голоса звучали близко, я прибавил скорость, двигаясь по лесу и нагнал этот небольшой отряд.

В небольшой ложбинке по тропе шли красноармейцы. Усталые, пыльные, в пропотевших гимнастёрках. Лица — серые от усталости, глаза ввалившиеся, но живые. Встречались среди них и раненые с перебинтованными головами и руками. Но все шли самостоятельно – тяжелых среди них не было. Вооружение обычное — трёхлинейки Мосина, да и то не у всех.

Я мог бы выйти к ним сразу. Но — нет, решил подождать. Присмотреться, так сказать. Да и группа, честно говоря, выглядела максимально деморализованной — видно по лицам. Так что пока я незаметно крался параллельно тропке, высматривая и прислушиваясь к разговорам.

А еще я хотел вычислить обладателя тех самых нестандартных сапог с металлическими гвоздями в подошве. Но до сих пор у меня не очень-то это получалось. Так что пока я незаметно двигался за группой красноармейцев, скрываясь в густых кустах орешника.

Первым делом я их всех пересчитал: в группе - одиннадцать человек. Девять красноармейцев, один старшина с перебинтованной рукой, идущий в голове колонны и один младший сержант, шагающий рядом с ним. Старшина был худым, жилистым, с жёстким костистым лицом. На вид ему было лет под сорок-сорок пять.

Он шёл уверенно, несмотря на ранение, постоянно оглядывался по сторонам, и что-то тихо говорил шедшему рядом младшему сержанту. Видно было, что человек он бывалый — даже в таком состоянии уверенно держит всю группу в руках.

Младший сержант (в отличие от щуплого старшины) - здоровенный детина, в расстёгнутой гимнастёрке, неторопливо топал с автоматом ППД наперевес. Вообще, редкая «машинка» для окруженцев — видать, тоже не простой хлопчик. Ведь по штату на целый пехотный взвод, а это около 50 человек, полагалось всего два пистолета-пулемета.

Обычно ими вооружали командиров первых двух отделений взвода. Остальные сержанты и все рядовые красноармейцы были вооружены винтовками Мосина или самозарядными СВТ. Автомат младший сержант держал «по-хозяйски», было заметно, что обращаться с ним он умеет.

Я продолжил двигаться параллельно тропе, стараясь держаться в густых зарослях, но при этом не отставать. Лес постепенно начал меняться — деревья стояли всё реже, подлесок становился ниже, и передвигаться незаметно стало намного тяжелее. Стало понятно, что лес потихоньку заканчивается. Впереди, сквозь стволы, уже виднелось открытое пространство — лесная опушка. А за ней...

Я осторожно раздвинул ветки и выглянул - передо мной открылся великолепный вид. Лес заканчивался резкой кромкой, за которой начиналась широкая пойма. Блестела на солнце большая река — Сож, делая здесь плавный изгиб. Вода была тёмно-синей, с лёгкой рябью от свежего ветерка. На противоположном берегу виднелись зелёные луга и далёкая полоса леса.

А прямо по курсу, на пологом пригорке, чуть поодаль от реки, стояла небольшая деревня — десятка два изб и церквушка с покосившимся крестом. Красноармейцы тоже вышли на опушку и остановились, прикрывая глаза от слепящего вечернего солнца.

— Ложись! - Старшина поднял руку, давая команду залечь.

Группа нехотя рассыпалась по кустам у самой кромки леса. До меня доносилось недовольное ворчание и брюзжание – дескать, и так сил никаких, а тут еще на брюхе ползать.

— Разговорчики! – шикнул старшина, продолжая внимательно наблюдать за деревней, а младший сержант повернулся к недовольному бойцу и показал ему свой пудовый кулачище, размером примерно с его голову. Если таким кулачищем вдарить, то голову расплескает как гнилой арбуз.

— Прудников, еще раз вякнешь…

— Да понял я уже, товарищ младший сержант, - тут же «дал заднюю» уставший красноармеец.

— Товарищ старшина, — тихо произнёс здоровяк, подползая к командиру. — Что делать будем?

— Немцев, вроде бы, в деревне не видно, — наконец произнёс он хриплым голосом. — И нужно узнать, сможем ли мы здесь переправиться на другой берег. Лодки у местных всяко имеются.

— А может, брод найдём, товарищ старшина? — предложил один из красноармейцев, молодой парнишка с перебинтованной головой.

— Может, и найдём, — кивнул старшина. — Только все равно нужно сначала понять – есть в деревне немцы или нет? А то сунемся — и… поминай, как звали.

— Так надо на разведку смотаться, — предложил сержант. – Давай, я пойду, старшой.

Старшина поморщился, но здоровяк дело предлагал – соваться в деревню без разведки было опасно.