Я взмахнул дедовским свиноколом, наметившись ударить под лопатку упавшему ничком фрицу. Удар должен был выйти точным, коротким и резким - я знал, что делаю это не впервые в своей жизни.

— Не надо, Коля!

Лезвие уже почти пробило китель унтера, когда моя рука замерла в воздухе. Я обернулся — и увидел Ольгу Борисовну. Она стояла рядом со мной, дрожа всем телом. Платок на её голове сбился набок, а глаза были полными слёз. Когда она успела забежать в баню, я не заметил. Но она уже была здесь. И именно её крик остановил мою руку, подарив жизнь этому ублюдку в ненавистной форме фельдграу.

— Не бери грех на душу, Коля! - прошептала она, и голос её сорвался на всхлип. — Пощади... Он же без сознания... Нельзя так… Не по-человечески это!

Я посмотрел на неё — и понял, что не смогу ударить этого гада. И не потому, что пожалел ублюдка. А потому, что в её глазах было столько боли и столько мольбы - я бы просто не смог бы смотреть ей в лицо, если бы хладнокровно прирезал этого фрица прямо у неё на глазах.

— Ольга Борисовна... — начал я, пытаясь держать себя в руках. — Вы не понимаете. Не надо жалеть врага – они безжалостные убийцы! Сегодня я его отпущу, а завтра он отыграется на наших... А насчёт греха… таких вот тварей у меня на душе — уже не счесть. Думаю, что и он не последний. Нелюди они, Ольга Борисовна... Вы сами скоро в этом убедитесь.

Но внутри у меня спокойствия не было. Потому что я знал — она тоже права. С моральной точки зрения. С христианской. С человеческой, в конце концов.

Убить беззащитного врага - это было выше её понимания. И она не хотела слушать моих доводов. Она плакала, тихо и беззвучно, и её подрагивающая рука легла на мою, державшую нож — не давая ударить.

— Пощади, Коля... — шептала она. — Ради меня... Прошу...

И я решил не убивать этого гада, и не только из-за просьбы Ольги Борисовны, хотя и из-за неё тоже – не буду кривить душой. Но подумал я и еще кое о чем - если я сейчас убью этого унтера — немцы могут озвереть. И тогда невиновные деревенские жители могут пострадать. Я читал о таких случаях в своём времени.

А если оставлю живым — фрицы не будут озлоблены до такой степени, чтобы сжечь деревню или расстреливать её жителей. К тому же они очень спешат и просто уйдут дальше — на Кричев.

Я медленно опустил свинокол, а после положил его на лавку.

— Хорошо, Ольга Борисовна, — сказал я тихо. — Повезло этому фрицу сегодня. Просто несказанно повезло. Видеть он меня, вроде бы, не должен был. Значит, и вспомнить ничего не сможет.

Она выдохнула — так облегчённо, словно у неё целая гора с плеч свалилась. И тут же зашаталась. Я поймал её под руку и усадил на лавку. Женщина горько заплакала, вытирая слёзы платком.

— Спасибо тебе, Коля... За всё спасибо!

Но я уже её не слушал – немца перед уходом надо было еще обстоятельно «обработать». Поэтому я попросил её посматривать, не появится ли кто следом, а сам принялся за фрица. Мне повезло, что в баню пришел не обычный боец с громоздким карабином, а целый унтер с MP-40 – в просторечии «Шмайсером».

Хотя на самом деле никакой он и не «Шмайсер» - просто его контора владела патентами на устройство коробчатого магазина и систему подачи патронов. И именно его патенты была обязана использовать фирма «Erma» - настоящий производитель МР-38 и МР-40. Вот и стояло его патентное клеймо - «Patent Schmeisser» - на всех без исключения магазинах этих пистолетов-пулемётов.

И что все без исключения немцы были вооружены автоматами, нас приучили в многочисленных советских фильмах про войну. На деле же MP-40 был оружием дефицитным, и выдавали его строго командирам — от унтер-офицеров и выше. Итак, первым делом — автомат.

Я сдёрнул широкую брезентовую лямку с шеи немца, и MP-40 со сложенным металлическим прикладом оказался у меня в руках. Тяжёлый, воронёный, с характерным магазином снизу, и с тем самым приметным клеймом патента Гуго Шмайсера.

Я бросил взгляд на затвор - в заднем положении - отлично – автомат взведен! Хоть сейчас в бой, только рукоять затвора из специального паза ствольной коробки вывести! Затем стянул с фрица подсумки. Два брезентовых, слева и справа на поясном ремне. Я отстегнул их, проверив на ощупь — в каждом по три отделения, то есть шесть коробчатых магазинов по 32 патрона.

Отличная находка — почти двести патронов к автомату. Забрал всё – еще как сгодится. На левом подсумке имелся маленький кармашек с приспособлением для быстрого набивания магазинов. Я порадовался – очень удобная штуковина, весьма облегчающая жизнь.

Дальше я забрал у унтера пистолет, он болтался слева на поясе, в жёсткой закрытой кобуре из толстой чёрной кожи. Я расстегнул кобуру и вытащил «Вальтер» P-38 — новенький, чуть не в заводской смазке. Проверил магазин — полный. Ещё один магазин торчал в специальном кармашке на кобуре.

Магазин я сунул в карман штанов, а пистолет заткнул за пояс.

Туда же отправились и гранаты, две «колотушки» — знаменитые M-24 на деревянных ручках. Ну, и наконец ко мне перекочевал штык-нож. Забрал я у фрица и полевую сумку, и флягу, и даже портсигар с зажигалкой. Осталось только связать этого гада как следует.

Немец лежал на полу и не шевелился, оглушённый, но живой. Я снял с него ремни, скрутил унтеру руки за спиной, а потом и ноги. Рот заткнул кляпом, отхватив ножом кусок ткани от моей дырявой гимнастёрки. Когда я закончил, немец всё ещё лежал без сознания.

Дышал фриц тяжело и хрипло — основательный сотряс, скорее всего, он точно заработал. Очнётся часа через два-три, не раньше. А к тому времени меня тут уже и след простынет. Я поднялся, отряхнув колени.

— Ну, всё, — сказал я. — Теперь он не опасен. Когда очнётся — расскажет, что его связали какие-то неизвестные. Меня он не видел. Дед на тот момент уже был связан, так что к нему вопросов быть не должно. А вы Ольга Борисовна, можете сделать вид, что зашли сюда, увидели всё это и побежали за помощью к немцам. Тоже от себя подозрение отведёте.

Женщина подошла ко мне и снова обняла.

— Береги себя, сынок... — прошептала она. — А теперь беги...

Я кивнул, не в силах ответить — горло сжало. Потом повернулся к деду Трофиму, который всё это время лежал на лавке связанным, молча наблюдая за моими действиями.

— Дед Трофим, бывай! Спасибо за помощь! Век вас всех не забуду!

Старик кивнул, и я увидел, что у него тоже глаза на мокром месте. Он замычал что-то, и я вытащил кляп из его рта.

— Иди, соколик, — сказал он тихо. — Господь тебя не оставит, раз уж даже из мёртвых поднял. А я уж тут... я уж тут за всеми присмотрю...

Я ещё раз кивнул и незаметно выскользнул из бани. Затем в кусты, где пряталась Ольга Борисовна. Там имелась тропка, ведущая в огород. Кусты за баней оказались густыми и колючими — похожие на одичавшую без ухода малину. Я пробирался через них, стараясь не шуметь.

Сердце колотилось — не от страха, а от захлестнувшего меня с головой адреналина. Но опять же, это была не моя реакция на опасность, а Колина – меня такими приключениями давно уже не пронять. Но что-то с этими несвойственными мне реакциями нужно было делать – иначе в тот момент, когда мне нужна будет абсолютная хладнокровность, чужие чувства и ощущения могут меня подвести.

Через огороды я добрался до ржаного поля, а через него вышел к лесу. Здесь уже поймать меня немцам не удастся, даже если им сильно приспичит. Специальных ягд-команд, по крайней мере у этих танкистов, нет. Да и вообще, они, по-моему, еще не созданы.

Я выбрался из кустов и остановился на опушке, чтобы сориентироваться. Солнце уже клонилось к западу — значит, времени на раздумья оставалось немного. До темноты часа три-четыре, не больше. Я осторожно раздвинул ветки и выглянул на дорогу, ведущую к мосту через Добрость.

До переправы было километра полтора, но в закатном свете всё просматривалось отменно. И то, что я увидел, меня отнюдь не порадовало - немцы работали быстро и организованно — надо отдать им должное. От затора, который Коля устроил сегодня, практически ничего не осталось.

Подбитые «тройки» и «четвёрки», которые ещё несколько часов назад стояли на мосту, создавая глухую пробку, теперь были с него сдёрнуты и вытолкнуты на топкую обочину. Неподлежащие ремонту - сгоревшие, с оторванными колесами и гусеницами, пробитыми бортами и развороченными башнями, отправились прямиком в то же болото.

Уцелевшая техника и та, что ещё могла двигаться, уже выстроилась в колонну на проезжей части. Двигатели ревели, выплёвывая сизый дым в вечернее небо – больше терять времени немцы были не намерены. Колонна уже приготовилась к маршу. Ещё немного и они опять попрут на максимальной скорости к Кричеву. Обогнать их у меня не получится при всём желании.

И самое печальное, что Кричев они возьмут и как бы не сегодня. Точно я этого не знал, не зря же Коля старался остановить танковую колонну фрицев. Важен был каждый час. На первый взгляд, вариантов у меня, по большому счёту, всего два. Первый — уйти в глухие белорусские леса, найти партизан и воевать в их рядах.

Но партизан в июле сорок первого здесь ещё нет. Они только-только формируются, и появятся несколько позже, когда немцы окончательно оккупируют эту территорию.

Вариант номер два — прорываться к своим. Я присел на поваленное ветром трухлявое дерево и развернул карту, которую реквизировал вместе с планшетом унтера. Кричев — крупнейший железнодорожный узел на этом направлении. Через него проходят железные дороги на Оршу, Могилёв, Рославль. Значит, именно туда и отступили наши части, и полк Николая, соответственно.

Я провёл пальцем по карте, прикидывая дальнейший возможный маршрут. Деревня Сокольничи, где я сейчас находился, располагалась на западном берегу реки Сож, а Кричев — на восточном. Между ними — река, которую нужно будет преодолеть.

Исходя из логики событий, и обладая кое-какой информацией из будущего, я понимал, что соваться в город смысла никакого не было - танки 4-й танковой дивизии вермахта уже на подходе, и скоро войдут в Кричев. Наши части оставят город и, вероятнее всего, займут оборону восточнее. Вот туда-то мне и надо попасть.

Я еще раз внимательно изучил карту, водя по ней пальцем. Вот она — речка Добрость - «Dobrost-Bach» по-немецки – фрицы её даже за речку не посчитали, а на деле это правый приток Сожа. Сама же река Сож протекает чуть дальше на восток от Сокольничей. Значит, мне нужно добраться до Сожа., переправиться через него и двигаться дальше — на восток, к своим.

Но как незаметно добраться до Сожа?

Я прикинул варианты. Первый — идти напрямую, вдоль дороги. Но слишком высок риск попасться немцам на глаза, а в одного, как Коля, я сейчас немного навоюю. Второй вариант — двигаться вдоль русла самой Добрости. На север или на юг, подальше от шоссе - там болотистая долина, лес и кустарники - местность пересечённая, весьма неудобная для техники.

А значит, и немецких патрулей там будет на порядок меньше. Добрость впадает в Сож южнее Кричева — вот туда-то мне и нужно выйти. А уже там и переправляться. Но переправа через Сож — это тоже отдельная песня. Вдоль берегов немцы точно выставят дозоры — они же не дураки, понимают, что именно через эту реку будут переправляться окруженцы для соединения со своими.

Мосты уже под контролем немцев, либо взорваны отходящими частями Красной Армии. Броды будут простреливаться. Значит, нужно переправляться в стороне от населённых пунктов. И, желательно, в тёмное время суток. Вода в июле тёплая, не замёрзну.

Я свернул карту и сунул её в полевую сумку унтера. Идти я решил подальше от дорог — только по «зелёнке»: по лесам, по оврагам, по руслам ручьёв. Конечно, времени на движение в обход Кричева, судя по карте, уйдёт дня два-три дня. Может, и больше.

Зависит от местности, от погоды, от того, насколько часто будут попадаться по дороге немецкие патрули – по факту, я уже нахожусь в немецком тылу. А сейчас, в июле, фронт так стремительно движется на восток, что удержать его у наших бойцов не получится при всём желании.

История этих дней уже была «написана» в моём времени, и сам факт моего попадания в прошлое ничего в этой истории глобально не изменит. Уж слишком мелок я и незначителен для такого глобального механизма. Но, бывает и так, что одна мелкая песчинка, может сломать самый крепкий и точный механизм.

Так и я - приложу все силы, чтобы наша победа наступила хоть на день, да хотя бы и на час раньше. И если мои действия сохранят хотя бы одну жизнь и приблизят нашу победу – значит, я здесь появился совсем не зря.

Я двинулся на юг, вдоль русла Добрости, стараясь держаться подальше от дорог. Идти по лесу было приятно: воздух пах свежестью, прелой листвой и грибами. Даже нестерпимая июльская жара отступила в густой лесной тени, так что я наслаждался благословенной прохладой.

Я шёл быстро, уверенно - Добрость петляла между холмов, и я держался её русла, но не вылезал на открытые пространства — так было безопаснее. Вода в речке была мутная, и пить из водоёма я не рисковал — только поноса мне сейчас не хватало.

Пил воду из затрофеенной фляги фрица — тёплую, противную, с отчётливым привкусом алюминия, но хотя бы чистую. Для пополнения запаса надо было найти что-то получше мутной речной воды – идеально какой-нибудь лесной родник. Но пока по пути мне ничего не попадалось.

К вечеру я сделал привал в густом ельнике, подальше от речки. Устроил лежбище прямо на мягком опаде под самыми корнями шикарной ели с раскидистыми ветками, опускающимися до самой земли. Лег с автоматом под рукой, гранаты — рядом.

Но заснуть мне так и не удалось — адреналин всё ещё бурлил в моей молодой крови. Организм Коли после такого напряженного дня успокоиться так и не мог, мне никак не удавалось взять его под свой полный контроль. Но хотя бы полежать в тишине и спокойствии — и то дело.

Но не только бурлящий в крови адреналин мешал мне заснуть – желудку уже целые сутки ничего не перепадало. Так что жрать хотелось неимоверно, чудовищный метаболизм молодого тела только подстёгивал голод. С утра нужно было озаботиться поиском хоть какой-то пищи, чтобы через несколько дней не протянуть ноги. Думаю, что здесь, в белорусских лесах, это было вполне реально — лес кормил людей испокон веков.

Наутро, едва я тронулся в путь и прошёл всего-ничего, как наткнулся на первые признаки того, что по этим местам недавно прошли люди. Маленькая лесная дорога несла на себе многочисленные следы.

Следов было много - я присел на корточки, внимательно их разглядывая. Вот эти отпечатки, оставившие характерную ровную дорожку из мелких точек в два ряда по всему периметру подошвы - юфтевые сапоги - неожиданно опять проснулась во мне память Коли, ведь я об этом точно не знал. Такие носили младшие командиры. И именно такие сапоги были сейчас на мне.

Рядом — другие следы, кажущиеся короткими и широкими. Отпечаток выглядел более массивным и «неуклюжим». На земле остался четкий рисунок из плотных рядов выпуклых круглых «пупырышек» небольшого диаметра. В отпечатке каблука - круглая лунка ровно по центру.

Это армейские ботинки, подсказала память моего реципиента — самый массовый вид обуви для рядового состава в начале войны. А выше щиколотки нога плотно заматывалась длинной суконной лентой. Каблук и мысок такой обуви часто подковывался маленькими стальными подковками.

Я провёл пальцем по отпечатку — и нащупал глубокие чёткие полукруглые вдавленные следы от стальных подковок на носке и на каблуке. Не так давно здесь прошли наши бойцы. Сколько точно, сказать было трудно, но не больше десятка. Я поднялся и пошёл дальше, вдоль лесной дороги, внимательно вглядываясь в землю.

И вдруг я заметил кое-что странное в этой веренице следов - на влажной глине у самого края лесной дороги виднелся ещё один отпечаток. На первый взгляд обычный сапог, такой же, как у меня, с характерным узором по периметру. Но что-то в нём было не так. Что-то, что заставило меня нахмуриться и присесть на корточки, нависнув над отпечатком.

Я внимательно его рассмотрел - форма вроде бы та же – сапог и сапог. Но вот что-то не давало мне покоя. Я стянул сапог с ноги и сопоставил его с отпечатком. Есть контакт! И тут опять подключилось «Колино наследство» - и я неожиданно узнал, что подошва настоящих советских сапог крепилась к кромке деревянными шпильками.

Но деревянные гвозди держат кожу хуже металлических, поэтому их забивали очень часто и плотно — буквально «стежком» к стежку, на расстоянии трёх-пяти миллиметров друг от друга, часто в два или три параллельных ряда по всему краю подмётки. Вот и в подошве моего сапога использовалась именно эта технология крепления подмётки.

А след, случайно попавшийся мне на глаза, имел отпечаток гвоздей редкий, размашистый — они стояли раза в два шире друг от друга, чем у меня, да еще и в один ряд. Так-то всё просто - железные гвозди прочнее и лучше держат, но они дороже и их экономили.

Я пригляделся: на дне мелких лунок, оставленных гвоздями, проступал характерный рыжевато-бурый оттенок - ржавчина. Металл вступил в реакцию с влажной почвой, вот и появились эти ржавые «точки». Похоже, что не наши это сапожки…

И тут уже я вспомнил о существовании популярного кинематографического мифа о «квадратных гвоздях» на немецких подошвах против «круглых» советских. Что именно таким способ НКВД вычисляли немецких диверсантов, заброшенных в наш тыл. Однако, в реальности диверсантов, переодетых в форму РККА, выдавали совершенно другие технические и бытовые нюансы обуви. Вот прямо как сейчас.

Похоже, что в ряды наших окруженцев, идущих по лесу, внедрилась какая-то фашистская сволочь. И если не обезвредить его сейчас, в будущем это может обернуться куда большими жертвами. Я поправил ремень автомата на плече, проверил пистолет за поясом и двинулся дальше вдоль лесной грунтовки в том же направлении, куда вели найденные следы.