Дверь распахнулась — и я стиснул в кулаке рукоять ковша, готовый садануть фрица по кумполу в любой удобный момент со всей дури. В голове мелькнула запоздалая мысль: а что, если он будет в каске? Хотя приходящий до этого унтер был в обычной полевой пилотке. Ладно, разберусь по ходу пьесы.
Я приготовился, но в дверном проёме мелькнула не форма цвета фельдграу, а темная кофточка, длинная юбка и черный траурный платок, накинутый на голову и плечи, из-под которого выбивались седоватые пряди, - в баню, вместо ожидаемого фрица, вошла женщина.
Лет пятидесяти, может, чуть больше. Лицо — бледное, заплаканное, в руках — узелок из старенькой застиранной ткани. Женщина переступила порог, оглядела баню торопливым испуганным взглядом — и её глаза остановились на мне. Вернее, на мертвом теле, накрытом окровавленной гимнастёркой.
Это не фрицы – я выдохнул, унимая нервную дрожь, и тут вдруг осознал, что лежу на полке практически голый. Гимнастёрка, которой меня накрыл дед, прикрывала лишь голову, грудь и часть живота, а дальше... Ну, сами понимаете… Чтобы отвлечь внимание врага – самое оно, но сейчас…
А сейчас со мной случилось странное: по лицу словно жар разлился. Щёки вспыхнули, уши запылали, и я почувствовал, как краснею — словно сопливый школьник, которого застукали у дырки в баню, подглядывающим за девчонками. Стоп. Что?!
Я-то с какого перепуга краснею? Ведь совсем не пацан уже – за полтинник перевалило! Я ж такое в жизни видел, чего этой женщине даже в кошмарных снах не приснится. Не должно со мной такой оказии произойти… И тут до меня дошло: не я это краснею – это реакции моего молодого тела.
Я попытался взять себя в руки, но тело не слушалось, стараясь довлеть уже и над моими чувствами. Оно реагировало так, словно я действительно был двадцатилетним парнем, который впервые оказался в такой ситуации — голый, перед незнакомой женщиной, да ещё и в бане.
Я продолжал краснеть и смущаться, причём, одновременно понимая, что я — старый циник, совершенно не испытываю никакого стыда. Ощущения были такими, словно я разделился — моё сознание жило отдельной жизнью, а реакции тела существовали сами по себе со своими рефлексами, инстинктами, стыдом.
«А вот это уже непорядок, — подумал я, — эту проблему следовало срочно решать. Иначе, в один прекрасный момент, такой раздрай может закончиться очень плохо...»
Дед Трофим, до которого дошло, что это не немцы, зашипел на вошедшую бабу с облегчением:
— Олька, ты что ль? Фух, напужала-то как! Я ведь думал — опять они, ироды… - И старикан обессиленно плюхнулся на лавку. – Чего надыть?
Женщина, которую дед Трофим назвал Ольгой, замахнулась узелком на старика:
— Это ты меня напугал, чёрт старый! Я одёжу справную принесла… ему…
Она подошла ближе, и я увидел сквозь прореху, как у неё дрожат руки.
— Вот, — продолжила Ольга, сунув узел в руки старика, и голос её сорвался. — Переодеть его надобно. Это Степки - сынка мово одёжа… Его в июне призвали… Когда еще теперь поносит? А комплекцией они схожи… Пусть хоть на том свете парнишка в доброй…
Женщина замолчала, сдерживая рыдания, но я видел, как задрожали её губы, а по щекам покатились слёзы. Она промокнула глаза платком, наброшенным на плечи, но слёзы тут же навернулись снова.
— Такой ведь молоденький… — прошептала она, и в её голосе было столько боли, что у меня внутри всё сжалось. — Мой Степка-то и то постарше его будет… Да за что ж ему так-то, а? Чтобы они все сдохли! Все до единого! Псы немецкие, проклятые!
— Тихо ты, окаянная! – шикнул на неё дед, который, наоборот, собрался и выглядел сейчас весьма решительным и непоколебимым. – Не ори!
Женщина послушно замолчала и зашмыгала носом. Старик поднялся с лавки и, прихрамывая, подошёл к Ольге и обнял её.
— Ты это, Олька… — сказал он тихо, пристально глядя в её заплаканные глаза. — Ты это… сильно не пужайся сейчас, ладно? А?
Она моргнула, явно не понимая, чего он от неё хочет.
— Ты это о чём, Трофимыч?
— Ну, как бы тебе это сказать… - Старик шумно почесал затылок. – Покойник, он, вроде как и не совсем мёртвый… Вернее, совсем не мёртвый… Он… как бы это… воскрес штоль… как Христос…
Ольга отодвинулась немного и с тревогой посмотрела на старика. Потом перевела взгляд на меня, на окровавленную гимнастёрку, которой меня накрыл дед.
— Трофимыч, ты чего несёшь? Опять за воротник заложил? И где только находишь?
— Долго ли умеючи, - усмехнулся старик.
— Была бы жива баба Глаша… А ну дыхни, старый!
Я понял, что деду Трофиму сейчас основательно прилетит из-за меня (узнаваемый душок сивухи от него явственно шёл) и решил больше не тянуть. Я медленно сжал край мокрой гимнастёрки и стянул её с себя одним движением, закрыв себя ниже пояса.
Взгляд Ольги метнулся от старика ко мне, и она замерла. Да что там – остолбенела, словно громом ударенная. Она стояла, широко раскрыв глаза, и я видел, как в этих глазах проносится сложная гамма чувств: ужас, непонимание, надежда, снова ужас, и что-то дикое, первобытное, суеверное, которое не укладывается ни в какие рамки.
— Ой… — вырвалось у неё. Тихо. Как вздох. — Ой… батюшки… - И она схватилась обеими руками за сердце, словно хотела удержать на месте, чтобы оно не выпрыгнуло. — Трофимыч… Ой… Да как же… он же… - Колени у женщины подогнулись, и Ольга медленно начала завалиться на пол.
Дед Трофим, который, похоже, был готов к такому повороту, метнулся вперёд — и успел подхватить Ольгу под руки, прежде чем она рухнула. Затем он, кряхтя и ругаясь вполголоса, подтащил женщину к лавке и усадил её, оперев спиной о стену.
— Ну ты… ну, Олька, ты это… — суетливо бормотал он, набрав в ладони воды и брызнув ей в лицо. — Ты это, не того… Не вздумай помереть… Чудо, оно ведь как снаряд – два раза в одно место не попадает. Ты-то точно уже не воскреснешь…
Ольга сидела на лавке, вцепившись обеими руками в её край, и смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Не отрываясь. А я лежал на полке голый, прикрытый только драной гимнастёркой, и молчал. Потому что, честно говоря, сам не знал, что сказать. Донельзя дурацкая ситуация.
— Здравствуйте, Ольга! – произнёс я, чтобы хоть как-то разорвать затянувшуюся паузу, которая уже давно переросла даже знаменитую мхатовскую у. – Извините, не знаю вашего отчества…
— Б-борисовна… - немного заикаясь, произнесла женщина, не сводя с меня взгляда. – Но вы же…
— Вот и познакомились, Ольга Борисовна! – нарочно перебил я её. – А слухи о моей смерти сильно преувеличены, если вы об этом хотели спросить.
— Марк Твен[1]? – неожиданно произнесла она и улыбнулась.
— Конечно, Марк Твен! – ответно улыбнулся я. Похоже, первый ступор проходит. – И позвольте спросить, и откуда такие эрудированные люди берутся в обычной деревне?
— Так Олька-то у нас – учительша! – даже с какой-то гордостью произнёс старикан.
— И по какому предмету, Ольга Борисовна? – уточнил я.
— А ты не помнишь, Коля? – неожиданно спросила она меня, нимало этим озадачив. Имя-то своё я ей точно не говорил. – А должен?
Ольга Борисовна опять заплакала, промакивая глаза платком, но быстро взяла себя в руки.
— Немецкий язык, - ответила она, спустя пару секунд.
— А ты думаешь, как мы эту немчуру поняли, что тебя похоронить надобно? Вот она нам и растолковала, как справный толмач! – вновь встрял в разговор старик.
— Немецкий язык? — Я присвистнул, стараясь не выдать удивления.
И тут на меня накатило – похоже, что разархивировался небольшой кусочек памяти Николая. Картинки вспыхивали в моей голове резко, одна за другой, словно кадры старой кинохроники. Они были такими живыми, как будто это происходило непосредственно со мной.
Я вспомнил, как мы с Серёгой Петренко – моим другом и однополчанином неторопливо шли по пыльной улице деревни, покачивая пустыми флягами. Батарея уже вторую неделю стояла на берегу Добрости, прямо у околицы Сокольничей. За это время бойцы отдельного истребительно-противотанкового дивизиона 55-го стрелкового полка, в котором Коля и служил наводчиком орудия, успели перезнакомиться с местными, покупая у них молоко, яйца, хлеб и другие продукты.
Сёстры Вержбицкие держали хозяйство, и мы с Серёгой частенько заходили к ним за продуктами. Я вспомнил, как впервые переступил порог их низенького домика с резными наличниками, где и познакомился с Ольгой Борисовной – местной учительницей немецкого языка.
Я вспомнил, как таскал для одиноких женщин воду из деревенского колодца, когда выпадало свободное время, и всячески помогал им с тяжёлой работой по хозяйству: колол дрова во дворе, чинил забор, таскал мешки. Просто делал обычную мужскую работу - мужиков в деревне почти не осталось, только малые дети, да старики, типа деда Трофима.
В памяти всплыло, как Ольга Борисовна угощала меня молоком из большой глиняной кружки. Женщина смотрела на меня и тихо говорила, что я напоминаю ей родного сына – Степку, призванного в июне, отправленного куда-то под Могилёв. Я тогда опускал глаза, потому что не знал, что ей ответить.
И вдруг – последний кадр. Самый яркий и самый болезненный: я вспомнил поздний вечер накануне битвы, когда наша часть получила приказ спешно отступать к Кричеву. В деревне в тот вечер царила настоящая суматоха – танковый авангард Гудериана ждали у Сокольничей уже на следующий день.
Я вспомнил, как сидел на бревне через дорогу от дома Вержбицких. Сидел и тупо смотрел в одну точку, но на душе отчего-то было спокойно, как никогда. Я уже знал, что завтра утром останусь здесь с одной пушкой и с шестьюдесятью снарядами против колонны немецких танков, добровольно вызвавшись прикрывать отступление своего полка.
Ольга Борисовна вышла на улицу в тот вечер и увидела меня. Она ещё не знала, что я вызвался на верную смерть, только удивилась, что все уходят, а я сижу… Она подошла ближе и положила мне на плечо свою тёплую ладонь:
- Ты только береги себя, сынок. Ладно?
Я вспомнил, как кивнул, но не сказал ей всей правды...
Я моргнул – и картинки погасли. Я вновь сидел на полке в бане, но смотрел на Ольгу Борисовну уже совершенно другими глазами.
— Ольга Борисовна... — произнёс я, и голос мой дрогнул. — А я ведь вас вспомнил. Парное молоко... вода из колодца... забор…
Она вздрогнула так, словно её ударили.
— Коля... — прошептала она. — Это действительно ты, Коля! – И она бросилась мне на грудь, крепко обняв, как родного сына.
— Простите меня, Ольга Борисовна, - тихо произнёс я, — за то, что вам вчера всей правды не сказал. Не смог… Но я не жалею. Ни о чём. И если бы можно было всё вернуть – я бы снова поступил так же.
Она заплакала, тихо и беззвучно, только плечи сильнее задрожали. А дед Трофим снова перекрестился. И я понял, что буду драться с фрицами до последнего – за Ольгу Борисовну, за деда Трофима, за всех, кто ещё не знает, что их ждёт впереди. И за того двадцатилетнего геройского парня, который не дожил до своей победы.
— Трофимыч, — Ольга Борисовна перестала плакать и повернулась к старику, - но как? — прошептала она. — Это же... это же невозможно. Я сама видела… Коля умер… С такими-то ранами…
— Может, всё-таки ошиблись, Ольга Борисовна? — пожал я плечами.
— Я не могла ошибиться, — твёрдо произнесла учительница. — Я в Гражданскую сестрой милосердия была - знаю, как пульс проверять, и как мертвые выглядят. Ты был мертвый, Коля!
Повисла тишина, только дед Трофим перекрестился еще раз.
— Говорю ж, Олька – Чудо нам явлено Господне! — со знанием дела произнёс старик. — Защитника противу супостата ерманского Господь прислал!
— Ладно, товарищи, — произнёс я, хлопнув ладонью по голой коленке, — чудеса — это, конечно, хорошо. Но решить надо, что дальше делать?
— Ой, Коленька, - Ольга Борисовна вздрогнула, словно вспомнила, зачем пришла. Она потянулась к узелку, который так и лежал на нижней лавке рядом с дедом. - Вот, Степкины вещи. Рубаха, портки, исподнее. Всё хоть и ношеное, но чистое – ты не сомневайся…
Ольга натужно улыбнулась, развернула узелок и протянула мне чистую рубаху и портки. Ткань пахла хозяйственным мылом и чем-то ещё — чем-то домашним, уютным. Я взял одежду, и на секунду мне стало не по себе — эта была рубаха её сына, которого тоже, как и Коли, возможно нет уже в живых. Но рефлексировать сейчас времени не было.
Ольга Борисовна отвернулась, прикрыв лицо платком. Дед Трофим демонстративно уставился в угол, продолжая вполголоса бормотать молитвы. Я быстро натянул портки — они и вправду оказались впору. Рубаха тоже села нормально, хотя в плечах была чуть узковата. Степка, видимо, был слегка покомпактнее меня — то есть Коли.
— Ну, вот, — произнёс я, заправляя рубаху в портки, — совсем другое дело!
— Держи, боец! – Дед метнулся в предбанник и притащил мои же пыльные юфтевые сапоги. – Только они и уцелели – всё остальное в клочья…
Я намотал на ноги грязные портянки, пропахшие потом и кровью – такого предмета одежды Ольга Борисовна не принесла. Ну, не рассчитывала она, что я живым окажусь. А мёртвому портянки ни к чему. Ну, мне и такие сгодятся, благо, что опыт их наворачивания на ноги у меня имелся, а то вышел бы полный конфуз.
— Ну, что ж, товарищи, — произнёс я, наконец приведя себя в относительный порядок, — ситуация, сами понимаете, патовая. Мертвец вдруг оказался живым. Да ещё и без единой царапины, хотя дырьев в ем было, как сказал Трофимыч, что в том решете...
А дальше я вкратце изложил Вержбицкой план, который мы с дедом обсудили раньше: немцы вернутся за телом, а тела нет, значит, надо инсценировать нападение. Дед Трофим — связанный, с кляпом во рту. Он расскажет, что пришли «комиссары», убили немца и забрали тело своего погибшего товарища, а его, старика, оставили связанным в назидание остальным...
Ольга Борисовна молча меня выслушала, а потом покачала головой:
— Не знаю, Коля... Но другого плана и вправду не придумать. Как еще объяснить пропажу тела? А так... хотя бы версия есть. Хоть какая-то. И… может немца всё-таки не убивать? Мало нам смертей?
— Смерть ерманскому супостату! — неожиданно проскандировал старик, сжав свой сухой кулачок. – Так показательнее будет, Олька, что это именно «комиссары» за своим приходили. И рассказать он ничего уже не сможет, мало ли чего увидит...
— Вы не согласны, Ольга Борисовна?
Она помолчала, глядя куда-то в сторону. Потом твёрдо произнесла:
— С убийством – не согласна. Не должны люди убивать друг друга.
— Да какие они люди? – возмутился дед Трофим. – Звери, и те так не поступают…
— Я только высказала своё мнение, - произнесла учительница. - Но помогу, чем смогу. Только... — она запнулась, подбирая слова. — А если немцы придут вдвоём, или втроём? И если на улице из них кто-то останется? Как тогда будете действовать?
Я нахмурился: да, в этом месте мой план давал «пробуксовку», и что делать в этом случае, у меня ответа не было. Можно, конечно, разоружить первого, а затем дать бой остальным. Если повезёт – отобьюсь и уйду «огородами». Но ведь тогда и деда зацепить может. А я хотел сохранить ему жизнь.
— Так что же делать? — спросил дед Трофим, неровно теребя бородёнку.
Ольга Борисовна вдруг выпрямилась – похоже, её посетила какая-то дельная мысль.
— Давайте так - я спрячусь в кустах за баней, — сказала она решительно. — Со стороны окна. Оттуда мне всё видно будет — и кто идёт, и сколько их. Если один фриц — стукну в окно один раз. А если двое, трое — соответственно. А ты, Коля, тогда знать будешь, сколько их.
Я посмотрел на неё с уважением: вот ведь какая женщина — с ходу такое тактическое дополнение придумала.
— Отлично! — кивнул я. — Тогда все по местам. Трофимыч, ты на всякий случай приготовь, чем мне тебя связать. Ольга Борисовна, вы — за баню. Действуем как договорились.
Ольга Борисовна поднялась с лавки. Подошла ко мне — и вдруг, не говоря ни слова, обняла. Крепко, по-матерински, прижав мою голову к своей груди. Я почувствовал, как пахнет она молоком и свежим хлебом. И от этого запаха у меня мгновенно сжало горло.
— Береги себя, сынок, — прошептала она. — Ладно?
Те самые слова, которые она говорила Коле вчера вечером, у калитки.
— Обещаю, Ольга Борисовна, — тихо ответил я. — И вы тоже себя берегите.
Она отстранилась, быстро вытерла слёзы платком, поправила его на голове и решительно направилась к двери. Открыв дверь, женщина оглянулась на меня в последний раз — и исчезла. Дверь за ней тихо закрылась. Мы с дедом переглянулись – напряжение нарастало.
— Была у меня где-то верёвочка… - Старик тяжело вздохнул и скрылся в предбаннике.
— Дед, а у тебя нож здесь есть? – спросил я старика, вернувшего в парную с каким-то мотком веревки в руке.
— Был где-то… - почесал в затылке старик и вытащил из-за печки «швайку» - длинный и узкий клинок, предназначенный для забоя свиней. – Такой сойдет?
— Лучше не придумать! – Я взвесил в руке самодельный свинокол, перекованный, похоже, из трёхгранного напильника.
Лезвие, хоть и основательно выщербленное, все ещё цепляло ноготь. Ручка — деревянная, заполированная долгими годами использования, удобно легла в ладонь. Самое оно для тесной бани — в горло, под лопатку или рёбра зайдёт как по маслу.
— Давай, вяжи меня, соколик, - произнес старик, распутав веревку. – Фриц, как войдёт, и увидит меня связанным на полке – обязательно башку высунет посмотреть... Тут ты его и прищучишь! Кляп только не забудь – вона у печки я чистую тряпицу приготовил.
Старика я связал и аккуратно положил на полку. Потом присел рядом с ним, и мы вместе принялись ждать. Прошло, наверное, минут пять. Может, чуть дольше. Как вдруг - тук - отчётливый одиночный стук в оконце. Один удар — один фриц. Ольга подала знак, как и договаривались. Больше она не стучала, значит, фриц пришёл проверить один, как и в прошлый раз.
Я мгновенно собрался. Ковш — в правую руку, свинoкол — в левую. Дед, услышав стук, прошептал:
— Кляп толкай, Колька!
Я засунул ему в рот приготовленную тряпицу, соскочил с полки и прижался спиной к стене — как раз рядом с дверью, в слепой зоне. Если немец войдёт, то увидит только деда, а меня - нет. Я прижался спиной к бревенчатой стене и затаил дыхание.
Я слышал, как фриц зашел в предбанник. Затем дверь в парную скрипнула, и он нарисовался в проёме – а понял я это по падающей на пол тени. Увидев связанного деда, немец явно завис, не понимая, что происходит.
— Was… Was es für die Scheiße?! (Что… что это за дерьмо?!) – воскликнул фриц, делая ещё один неосторожный шаг вперёд.
Я узнал унтера, который приходил раньше - та же недовольная красная харя. Фриц даже голову в мою сторону не успел повернуть, как тут же получил тяжёлым деревянным ковшом прямо по макушке. Приложился я отменно - звук удара оказался глухим, но весьма «сочным».
Пилотка слетела от удара. Немец дёрнулся, его глаза закатились, он обмяк и рухнул на пол, как куль с картошкой. Я тут же навис над ним со свинoколом в руке…
[1] Цитата - «слухи о моей смерти сильно преувеличены», ставшая крылатой, принадлежит Марку Твену. В 1897 году американский журналист случайно узнал, что писатель тяжело болен, и по ошибке опубликовал новость о его кончине. Узнав об этом, Твен отправил в газету New York Journal телеграмму с опровержением.