Старик, пока немец замешкался в дверях, схватил дрожащими руками с пола кучу одежды, которую не так давно стащил с мертвеца – драную гимнастёрку, чёрную от запёкшейся крови, портки, исподнее – в общем всё, кроме сапог. Затем он метнулся ко мне, и я ахнуть не успел, как он закрыл мою грудь и голову мокрой и тяжёлой тканью.

Дырявая гимнастёрка, пахнущая кислым потом, пороховой гарью и свежей кровью, шлёпнулась мне на лицо, практически перекрыв весь обзор.

— Лежи, сынок, не шевелись! — прошипел дед, тряся портками у моих ног, словно только что их стянул.

Потом он обернулся к двери — и притворно замер, будто обомлел, уставившись на фрица, замершего на пороге, испуганным взглядом. Переигрывает, старый черт, показалось мне. Как бы немец его не раскусил. И я осторожно посмотрел на вражину через прореху в гимнастерке, оставленную крупным осколком.

Фриц на пороге оказался молодым унтер-офицером с красным от жары, а, может быть, и от злости, лицом – вона как губы сжаты. Он заглянул в баню, окинул скользящим взглядом деда с тряпками в руках, а потом перевёл взгляд на меня – голого мертвеца на полке, прикрытого только мокрой окровавленной гимнастёркой, и презрительно сморщился.

Ну, да, могу его понять – вид у меня был весьма неприглядный, старикан, похоже, все правильно рассчитал, старясь вызвать у фрица чувство брезгливости. Теперь он точно ко мне не полезет - зрелище, надо сказать, не для слабонервных. Но на всякий случай я лежал неподвижно, стараясь даже дышать как можно реже. И дыхание задерживал, когда он бросил на меня взгляд.

Немец что-то тихо пробурчал себе под нос, а потом зло и раздражённо рявкнул:

— Warumso lange?! (Почему так долго?!)

Дед Трофим испуганно вздрогнул всем телом, словно его ударили. Затем выпрямился, как будто по стойке «смирно», насколько позволяла его хромая нога, и зачастил:

— Нихт ферштейн, герр официр! Нихт ферштейн!

Видимо, немецкое «нихт ферштейн» старик помнил ещё с Первой мировой, когда воевал против таких же вот «герр официр». Унтер нахмурился ещё сильнее. Он явно не ожидал, что старик знает хоть слово по-немецки. Но времени на разборки у него не было.

— Schnell! Schnell! — рявкнул он, ткнув пальцем в деда. Потом, видимо, сообразив, что тот может не понять, добавил на ломаном русском: — Бистро! Бистро!

Дед понимающе затряс головой:

— Я-я, герр официр! Шнель – это мы ферштейн! Сделаем всё быстро и в лучшем виде!

Он говорил сбивчиво и заискивающе, растянув губы в резиновой улыбке и преданно смотря фрицу в глаза. Немец ещё раз окинул взглядом баню: деда, меня, окровавленные тряпки.

После фриц раздражённо сплюнул на пол, бросив через плечо что-то вроде «Russisches Schwein», развернулся и вышел.

Дверь за ним закрылась, оставив небольшую щель. Дед Трофим стоял неподвижно, зажав в подрагивающих руках портки, и смотрел в щель между дверью и косяком — туда, куда ушёл немец. Дед смотрел долго, пока шаги унтера не стихли совсем, и фриц не исчез из его поля зрения. Потом старик медленно и осел на лавку, сгорбившись и поджав свою хромую ногу. Я осторожно отодвинул край гимнастёрки от лица — дышать стало абсолютно нечем, да и осмотреться хотелось. Дед Трофим сидел на нижней лавке, обхватив голову руками, и тихо что-то бормотал, но слова разобрать было невозможно.

— Успокойся, отец, - я положил руку ему на плечо, на этот раз, кажись, пронесло. Спасибо, старче, спас ты меня!

Старик поднял на меня красные слезящиеся глаза.

— А как же иначе, сынок? Ты же наш! А ерманец - чёрт в человечьем обличье! Да и Чудо ведь не зазря же нам явлено, а? Чудо Господне… — снова зашептал он.

— Чудо, так чудо, дед Трофим! - Я аккуратно уселся на полке, придерживая гимнастёрку на груди — пусть я и воскрес, но голому как-то не по себе мне было, да еще и в чужом теле. К нему еще и привыкнуть надо. — Слушай, дед Трофим, — сказал я, стараясь говорить тихо и спокойно. — Ты вот что мне скажи… Ты случайно моего имени не знаешь? Ну… и кем я был? До всего этого…

Старик моргнул, словно не сразу понял вопрос. Потом хлопнул себя по лбу:

— Ой, батюшки, и правда! Тебе же еще и память отшибло! Ох, горе-горькое…

Он засуетился, хлопая себя по груди и ляжкам, словно что-то искал. В конце концов, он вытащил откуда-то из кармана штанов что-то маленькое, прямоугольное, завёрнутое в чистую тряпицу.

— Держи, сынок. Глянь – твоё это...

Я развернул тряпицу, и из неё на ладонь выпал солдатский медальон — небольшая восьмигранная капсула из черного карболита с закручивающейся крышкой, и маленькая книжечка в тёмно-красной обложке, вся в кровавых пятнах.

Я открыл медальон. Внутри — чистый листок бумаги, свернутый трубочкой. Пустой. Ни строчки не заполнено.

— Ладанка-то[1], гляжу, пустая, — произнёс дед Трофим, заглянув в бумажку. — Не заполнил ты её, сынок. Вот только она, да книжица эта, шерая – вот и всё, что при твоем теле нашлось.

Я взял в руки книжечку в коленкоре стального цвета[2]. Ткань намокла от крови, но буквы на ней читались чётко.

В самом верху, тиснением, уже весьма потёртым: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Ниже профиль Ленина, «Всесоюзный Ленинский Коммунистический Союз Молодёжи» и «Секция коммунистического интернационала молодёжи».

Неожиданно в моей памяти всплыл один любопытный факт начального периода Великой Отечественной: Советский Союз вступил в войну при полном отсутствии единых удостоверений личности у рядового и сержантского состава действующей армии!

Знаменитая красноармейская книжка была введена приказом Наркома обороны только в октябре 1941 года — через три с лишним месяца после начала войны. А сейчас — июль сорок первого. И в карманах гимнастёрки погибшего артиллериста, тело которого я каким-то образом занял, кроме пустого медальона, мог находиться только комсомольский билет.

Я открыл книжицу, на титульной странице которой располагались цветные изображения двух орденов ВЛКСМ: Боевого Красного Знамени и Трудового Красного Знамени. Со временем их станет больше – в моём комсомольском билете их, если память мне не изменяет, было шесть.

В левом углу, в специальном уголке, была вклеена фотография. Чёрно-белая, маленькая, чуть выцветшая от времени, но удивительно чёткая. На меня смотрел молодой парень — совсем ещё пацан. Открытое лицо, высокий лоб, прямые тёмные волосы, зачёсанные на косой пробор.

Глаза — светлые, чуть удивлённые, словно он сам не верил, что его фотографируют. Губы плотно сжаты, сразу видно, что паренёк хотел казаться взрослее, чем есть на самом деле.

Так вот ты какой, никому неизвестный герой… Не знаю, сумею ли до тебя дотянуться, но обещаю – не подведу! Ведь теперь я – это ты, а ты – это я.

— Дед… - хрипло произнёс я, проталкивая вдруг вставший в горле ком. – А зеркало у тебя в бане имеется? – Надо же сравнить - вдруг документ чужой? Маловероятно, но всё-таки. В таких делах мелочей быть не должно.

— Было где-то, - засуетился старикан. – Я кады броюсь – его достаю. А – вот оно! – Он снял с оконца небольшой зеркальный осколок и протянул мне.

Я взял стекляшку — неровную, с оббитыми краями, зеркальная поверхность которой местами отслоилась и пошла пузырями. Однако, смотреться в зеркальце еще было можно - из зазеркалья на меня смотрел тот самый парень с фотографии.

Ну, почти тот самый. На фото — чуть моложе и свежее, а в зеркале — осунувшийся, с запавшими щеками и заострившимися чертами лица. Я перевёл взгляд на фотографию в билете. Потом снова в зеркало. Нос — прямой, тонкий. На фото — такой же. Подбородок — острый, чуть выступающий. Совпадает. Брови — тёмные, прямые, с лёгким изломом.

Вот только глаза в зеркале были другие - мои. Не формой, не разрезом, нет. Через эти глаза на меня из зеркала смотрел поживший и много всего повидавший, умудрённый опытом пятидесятилетний мужик, а не двадцатилетний пацан. Ну, хоть что-то от меня былого осталось.

Я опустил зеркало и снова посмотрел на фотографию. Парень смотрел на меня — и я вдруг понял, что смотрю на себя. Не на него. На себя. Потому что теперь это моё лицо. Не только мои глаза. Мой нос, мои щеки, мои скулы. Это – я, и другой на сегодняшний день быть не может.

— Ну, здравствуй, братишка, — тихо произнёс я, обращаясь и к парню на фотографии, и к тому, кого видел в зеркале. — Теперь мы с тобой — одно целое.

— Неужто вспомнил чегось, сынок? – спросил дед.

— Нет, - мотнул я головой.

— Вот бяда-бяда! – вновь запричитал старый. – Но физиономиё твоё с фото на тугаменте совпадаеть! Сходство, так сказать, налице!

Ну, да, с этим не поспоришь, и я продолжил изучать информацию, непосредственно проливающую свет на мою «новую» личность:

- Фамилия: Сиротинин;

- Имя и Отчество: Николай Владимирович;

- Год и месяц рождения: 1921 год, 7 марта;

- Время вступления в ВЛКСМ: октябрь 1938 года;

- Место выдачи: г. Орёл, Железнодорожный райком ВЛКСМ.

Сиротинин Николай - вот как звали парня, в тело которого я попал. Всего-то двадцать лет было этому геройскому пацану. Мне-то в моём времени уже за полтос перевалило. Успел пожить... А ему — двадцать… Ненавижу тварей, из-за которых такие ребята гибли… А им бы еще жить и жить! Как же там мои пацаны сейчас без меня-то? Надеюсь, что я их хорошо всему обучил – справятся.

Рядом, в графах — аккуратные записи об уплате членских взносов. Последняя отметка — за июнь сорок первого. За июль Коля уже не заплатил. Не успел. Я перевернул ещё несколько страниц. На внутренней стороне задней обложки аккуратным почерком было написано от руки:

«г. Орёл, ул. Грузовая, д. 14. Отцу — Сиротинину Владимиру».

Я закрыл билет и сжал его в ладони. Ткань была ещё влажной и слегка липкой от крови — старик её не оттер до конца. Да и не смог бы…

— Выходит, я - Сиротинин Николай Владимирович? — тихо произнёс я вслух. — Двадцати лет от роду?

Дед Трофим кивнул, вытирая рукавом рубахи слезящиеся глаза.

— Выходит, что так, соколик. Коля ты.

Я скосил взгляд на гимнастерку, всё еще лежащую на полке. На воротнике чётко просматривались черные петлицы с алой окантовкой и красным просветом, вдоль которого крепились три треугольника, покрытые малиновой эмалью. По виду этой «пилы» мне стало ясно, что Николай был не простым красноармейцем, а старшим сержантом.

Золотистая латунная эмблема — два перекрещенных ствола старинных орудий - подтверждала, что он был именно артиллеристом, а не, например, сапёр из инженерных войск, имевших почти аналогичные петлицы черного цвета. Только почему петлицы были черными с красным, а не полевые, привычного защитного цвета?

И память тут же выдала мне инфу: а потому что официальный приказ, который отменил ношение цветных петлиц в действующей Красной армии и обязал всех перейти на знаки различия зеленого защитного цвета, был издан только в августе 1941 года.

А вот про себя, либо про Колю Сиротинина, память опять не выдала мне ни строчки, ни полстрочки. Вот ведь засада! Ну, ничего, и с такой амнезией можно успешно бить врага. А память, глядишь, и вернётся когда-никогда. А сейчас нужно срочно себя в порядок привести, пока фрицы опять не нагрянули.

Я сунул нос в ушат — вода была холодная, мутная, с плавающими бурыми ошмётками – моей кровью, значит. Но выбирать не приходилось – взял ковш с печки, зачерпнул воды и плеснул себе на грудь. Вода тут же окрасилась в розовый, потом в красный. Начал тереть ладонями — липкая запёкшаяся короста не хотела отходить, но дед Трофим сунул мне в руки какое-то старенькое лыковое мочало.

Ну, вот, откуда я это знаю? Что это именно лыковое мочало? Даже в моём детстве и юности такими уже не пользовались. Надеюсь, что это просыпается память Коли-артиллериста, тело которого я занял. И это было бы просто отлично, а то я со своими знаниями бытовухи сороковых, сразу спалюсь. И свои же меня за это к стенке поставят.

— Дед, — произнёс я, не прекращая мыться, — давай вместе подумаем: что делать-то дальше? Фриц ведь точно вернётся. Ему приказ оберста надо выполнять — меня с почестями хоронить. А я, считай, ещё и не обмыт толком, и не одет, - хохотнул я, стараясь разрядить гнетущую обстановку и приободрить старика.

Старик сидел на лавке, теребил свою жидкую бородёнку и морщил лоб. Было заметно, что мысли у него скачут галопом.

— Может, тебя спрятать? Есть у меня погребок один, заветный – там тебя ни одна собака не найдёт… Фрицы спешат, долго им здесь куковать недосуг. Как только с техникой своей разберутся, да тебя похоронят…

— Вот-вот, дед, а кого они хоронить-то будут? — фыркнул я, обливая себя водой из ковша. — Ты подумай, отец: они же за телом придут, а мертвеца-то нет. И что ты им расскажешь? Воскрес, дескать, покойник?

Я плеснул ещё ковшом, вода струйками стекала на пол, оставляя рыжие разводы.

— Знаешь, что я думаю? — продолжил я, намыливая шею каким-то обмылком, найденным на полке. — Надо было того унтера, что давеча приходил, придушить. Тихо и быстро, а в его форме и выбираться сподручнее.

Дед Трофим так и подскочил на лавке.

— Да что ты мелешь, соколик! Да ты ж весь из себя голый был! А у него автомат! Да и внутрь он не заходил… Не-е-е, не успел бы ты ему шею свернуть, - мотнул головой старик. - А ён бы такой хай поднял, что сбежались бы фрицы со всей округи. А ты ж, сынок, без ствола, и без портков — что ты им сделаешь?

Я тяжко вздохнул - так-то старикан был прав, за Супермена я конкретно не вывезу.

— Ладно, согласен, - признал я. – Только насчет ствола ты не прав, старый – кое-какой у меня имеется…

— А ты его, милок, побереги, энтот ствол-то, - старик мелко-мелко засмеялся, сразу сообразив, о чём речь. – Пригодиться еще – какие твои годы? Енто мне тот ствол уже только до ветру ходить…

А дед-то еще тот стендапер – умеет настроение поднять.

— Обязательно воспользуюсь твоим советом, старый, - хохотнул я. – Но, если опять кто придёт, ты в баню под любым предлогом затяни. Главное, чтобы он один был. А я уж тут с ним разберусь – без шума и пыли.

Дед внимательно слушал и кивал.

— Тебя, дед Трофим, я свяжу. И рот заткну, чтобы подозрения отвести. Понял? Мертвеца-то ты им предъявить не сможешь.

Старик часто-часто моргал, переваривая информацию.

— Не смогу, - согласился он с моими доводами.

— Скажешь, мол, напали на тебя «комиссары», чуть жизни, как пособника врага, не лишили. А вашего солдата - убили, и мертвое тело забрали с собой. Понимаю, что план так себе – шитый белыми нитками, но ничего путного больше в голову не приходит, - честно признался я.

Дед Трофим долго молчал, потом покачал головой.

— Ох, сынок… Мне-то все одно – сколько жизни той осталось? А тебе, авось, и повезет… Ты вон – с того свету вернулся, глядишь, и сейчас Господь не оставит. Согласный я на твою плану!

Не успел дед закончить свою речь, как с улицы опять донесся звук шагов.

— Ой, батюшки… — прошептал старик. — Опять идут…

Я вновь сиганул на полку и растянулся на спине, изображая покойника. Только еще ковш с собой прихватил, тяжёлый, на длинной рукоятке, выдолбленный из цельного куска дерева. Таким если по кумполу заехать – враз сознание из любого врага вышибешь.

— Лежи, сынок, не шевелись! — Дед вновь набросил на меня гимнастёрку, а я поправил, чтобы видна была входная дверь.

Кто-то остановился перед дверью, а затем потянул её на себя. Я затаил дыхание, но сердце всё равно заполошно колотилось где-то в горле. Как бы фриц не услышал. Дед Трофим застыл посреди бани, сгорбившись и неотрывно смотря на дверь.

— Не дрейфь, отец! — прошептал я, чуть слышно. — Прорвёмся.

И в этот момент дверь скрипнула, открываясь нараспашку...

[1] «Ладанка» — неофициальное название солдатского медальона, перекочевавшее еще из царской армии. Их носили на шее на шнурке, напоминая церковную ладанку.

[2] Обложка комсомольского билета стала красной только с 1956 года.