Айболит хмыкнул, кивнул и вышел из горницы. Через пару минут он вернулся, неся в руках потёртый кожаный футляр. Открыв его, Доктор извлёк оттуда небольшую «Лейку» — немецкую малоформатную камеру, какие я в своём времени видел только в музеях и на старых фотографиях.

— Сейчас, Пушкарь, сделаем тебе портрет на памятник, — ухмыльнулся Доктор, устанавливая «Лейку» на самопальную треногу и настраивая объектив. — Ладно-ладно! Не кипишуй – шучу я! – Он примирительно поднял руки.

Затем он занавесил одну из стен дома, самую освещенную солнцем, белой простынёй, чтобы создать некое подобие студийного фона. И поставил возле неё табурет, на который посадил меня. Вебер с Профессором отошли в сторону — гауптманн закурил очередную папиросу, а худой продолжал сверлить меня своим бесцветным взглядом.

— Сиди смирно и не моргай, - скомандовал Айболит, прищурив один глаз. – Ща птичка вылетит!

Раздался короткий и сухой звук затвора. Потом ещё раз и еще, с разными вариациями освещения.

— Готово, — удовлетворённо кивнул Доктор. — Проявлю, напечатаю и выберу лучшую…

— Не спеши, Доктор — чекист пока под вопросом, — произнёс Вебер. — Но удостоверение сержанта госбезопасности сделать всё равно нужно… Еще пригодится…

Профессор чуть приподнял бровь в недоумении, а Айболит перестал возиться с камерой.

— Наша стычка с патрулём на улице, — продолжил гауптманн, — была глупой мальчишеской выходкой… К тому же красные остались в живых. Уже, неверное, известно всем постам, что по Рославлю ходят двое в форме сотрудников госбезопасности — старший лейтенант и сержант. В течение нескольких дней в этой форме нам в городе делать нечего. Надо менять маскировку, господа, и срочно! Профессор, делай на Пушкаря удостоверение младшего командира РККА и гражданский паспорт.

— А мне, значит, его фасад и на эти корочки мастырить? – уточнил Айболит.

— Да, будь так любезен, - утвердительно ответил Вебер.

— Пойдем, Пушкарь, будешь клифт новый примерять.

Я поднялся с табурета, и мы с Доктором направились в сени, к узкой лесенке, ведущей на чердак. Ступеньки жалобно скрипели под солидным весом уголовника, но держались. Чердак оказался неожиданно просторным. Там пахло пылью, мышами и... отчего-то нафталином и дёгтем.

Вдоль стен, от пола и чуть не до самого конька, громоздились аккуратные стопки свёртков, перевязанных бечёвкой. На широких деревянных нарах, устроенных вместо полок, лежали ряды сапог — юфтевых, хромовых, были и ботинки с обмотками. Рядом — фуражки и пилотки. На гвоздях, вбитых в стропила, висели портупеи, ремни, подсумки. А в углу стоял небольшой сундук, крышка которого была приоткрыта, и из него выглядывали уголки петлиц — малиновые, чёрные, защитного цвета и наборы петличных знаков различия, тоже разнообразных цветов и размеров.

Я невольно присвистнул: в своём времени я читал про то, как немецкая разведка готовилась к войне с Советским Союзом. Как они собирали информацию, как вербовали агентуру, как изготавливали поддельные документы. Но чтобы вот так — целый склад формы — это было что-то непередаваемое.

— Откуда такое богатство, Доктор? — не удержался я, подходя к одной из стопок и осторожно развязывая бечёвку. Внутри оказалась новенькая, хрустящая гимнастёрка старшего комсостава.

Айболит ухмыльнулся, доставая из кармана портсигар и закуривая.

— А ты думал, мы тут, фраерок, время даром теряли? — выпустил он струю дыма в пыльный воздух. — Мы здесь еще с тридцать девятого запасы делать начали. На армейских складах выкупали-выменивали, всегда можно найти нужного интенданта-кладовщика, кто руки погреть горазд…

Я молча слушал, развязывая свёртки и примеряя форму на себя. Вскоре я подобрал себе полный комплект младшего лейтенанта, прицепив на неё все полагающиеся знаки различия. И уже облаченным в эту форму я вернулся в избу.

Айболит, спустившийся следом за мной, снова взял в руки «Лейку», настроил объектив и указал на табурет:

— Садись, Пушкарь. Сейчас тебя в этой форме запечатлим...

Я сел, выпрямив спину. Айболит сделал несколько снимков, а затем произнёс:

— Хватит. Теперь давай гражданку.

Он ушел куда-то в избу и вернулся с белой ситцевой рубахой. Я переоделся - рубаха была немного великовата в плечах, но в остальном сидела нормально.

Айболит ловко собрал лишнюю ткань прищепками на спине и снова усадил меня на табуретку перед фотообъективом.

— Сойдет под пиво, — оценил он свою работу.

Я сделал серьёзное лицо, и Доктор щёлкнул затвором несколько раз.

— Всё, — произнёс он удовлетворённо. — Теперь проявлять пойду. А профессор тем временем тебе ксивы нарисует.

Я кивнул и остался сидеть на табурете, глядя, как Айболит откидывает крышку подпола и спускается вниз с камерой. Охренеть! Да у них тут целая лаборатория по изготовлению фальшивых документов! Подготовка диверсантов меня просто шокировала. Неужели они еще и корочки сами рисуют? О чем я и спросил вернувшегося с улицы Вебера, который уже успел переодеться в гражданку.

— Чистые бланки документов были изготовлены в Германии, а вот фотографии и печати приходится делать уже на месте. Этим Профессор у нас занимается – он еще тот педант-ювелир. Знал бы ты, сколько народу мне пришлось лично отфильтровать из курсантов в разведшколе, чтобы выбрать именно этих. Зато усилия не прошли даром, созданный мной «Meldekopf»[1] оказался почти идеальным.

Я не знал, что такое «Meldekopf», но переспрашивать не стал, догадавшись, что это база диверсантов, на которой мы сейчас и находились.

— Мне мама всегда говорила: хочешь что-то сделать хорошо – сделай всё сам, - произнёс я.

— Твоя мама была мудрой женщиной, - согласился со мной немец. – форму, гляжу, ты себе уже подобрал, - констатировал он.

— Подобрал и подготовил, - ответил я.

— Подготовил, но не до конца, — усмехнулся Вебер. – Так не подойдёт.

— Почему? – не понял я.

— Потому что она слишком новая, — ответил Макс. — Даже не обмялась и не стиралась ни разу. Я тут размышлял, почему к нам патруль прицепился… И одна из причин – форма у нас была канолевая[2]. Мой прокол.

— А ведь и правда, Максим Константинович. И что нам с этим делать?

— Отдадим хозяйке, чтобы она её хорошенько выстирала, потёрла на доске и выкрутила.

— Сделаю, — коротко ответил я, скидывая галифе и собирая форму в кучу.

— Мою тоже отнеси, - распорядился немец. – Сегодня мы точно с базы никуда – пусть в городе суета немного уляжется. Да и подумать хорошенько надо над дальнейшими действиями…

К вечеру Айболит разродился фотографиями, и отдал их Профессору, который их ждал.

— Профессор, а можно посмотреть, как ты их… ну, того…

Диверсант усмехнулся:

— Хочешь посмотреть, как сделать качественную липу?

— Ну, да, - пожал я плечами, - а вдруг когда-нибудь самому придётся…

— Согласен, полезный навык. Пойдем, покажу, как раз и лаборатория, - он кивнул в сторону подпола, - освободилась.

Мы спустились в подвал. Против моего ожидания, вместо тёмной земляной и сырой ямы, было полноценное и весьма оборудованное рабочее помещение. Стены — обшиты струганными досками, пол — тоже. В углу даже имелась небольшая чугунная печь-буржуйка с трубой, выведенной наружу.

На большом длинном столе — целая коллекция склянок, пузырьков, баночек и ванночек. Имелся фотоувеличитель и еще несколько непонятных мне приспособлений. Были наборы тонких резцов, стопки бумаги и бланков разных фасонов. В общем, устроились и подготовились диверсанты здесь весьма основательно.

— Смотри, Пушкарь, — произнёс Профессор, указывая на стол. — Вот это — наш арсенал «юного химика». — Он взял в руки флакон с прозрачной жидкостью. — Спирт. Для обезжиривания и для разведения чернил. Вот это — хлорная известь. Для выведения старых записей. Вот это — соляная кислота. Но самое интересное, лично для меня, это изготовление печатей...

Он достал из какого-то ящика обычный ластик – стирательную резинку, правда большую, и развернул на столе скатку с тонкими резцами.

— Узнал, что это? – покрутил он передо мной резинку.

— Ластик.

— Правильно, ластик, - кивнул Профессор, - только предварительно вымоченный в керосине. Так он становится эластичнее и меньше крошится. - Он достал из кармана какой-то документ, заверенный круглой печатью. — Теперь нужно перенести изображение, — продолжил диверсант. — Если печать свежая – можно просто приложить, хорошенько прижать. Можно даже смочить водой или растворителем, но печать может расплыться. Можно аккуратно перевести через кальку…

Он порылся в ящике и достал еще одну резинку, на которой уже имелось изображение печати. Затем он взял штихель из скатки и начал аккуратно вырезать. Движения у него были точные, уверенные — было заметно, что рука у него набита.

— Наша задача - оставить чёткий выпуклый оттиск, — объяснял он, не поднимая головы.

— Не каждый так сможет, — произнёс я.

— Да, тут нужна тренировка и крепкая рука, - согласился Профессор, откладывая ластик и инструмент. – Но есть и более простой метод, почти не требующий усилий, если надо все очень быстро провернуть.

Он достал из кармана сваренное вкрутую яйцо и очистил его от скорлупы. Затем прокатал влажной поверхностью яйца по печати – на ней остался синий оттиск.

— Теперь — на фальшивку.

Он приложил яйцо к чистому листу бумаги и вновь прокатал. Оттиск перешёл на бумагу — слегка размытый, бледный, но вполне различимый и узнаваемый.

— Надо же… - почесал я в затылке.

— Ну, всё - первый урок, считай, окончен. Теперь иди, не мешай. Дрогнет рука случайно – считай, вся работа насмарку. Через час будешь с новыми ксивами, - пообещал он.

Я вылез из подвала и задумался, как мне передать информацию связному? Сейчас это было невозможно – я всегда на виду. Да и одного меня никуда не отпустят. Вздумай я самовольно отлучиться, и диверсанты мгновенно почуют неладное, и потом ищи их по всему городу. Да и остальных членов группы я пока не видел. Ладно, надо ждать подходящего случая.

Вернувшись в избу, я заглянул в комнату, отделенную перегородкой и используемой диверсантами для отдыха. На одной из кроватей, которых было четыре, раскинувшись во весь рост, валялся Айболит. Уголовник громко храпел, и при моем появлении даже не почесался.

Я развернулся и вышел на крыльцо. В доме было душно, и мне захотелось подышать свежим вечерним воздухом. Обойдя избу, я вышел на задний двор. Здесь, в тени разросшихся яблонь, было прохладнее. А у стены ветхого дощатого сарая я увидел Вебера.

Макс фон Вебер сосредоточенно тренировался, упражняясь с метательным ножом. С глухим, сочным стуком лезвие раз за разом втыкалось в мягкое дерево сарая. Движения немца были отточенными, почти механическими, казалось, его руки действовали сами по себе.

Заметив меня, он на мгновение замер, затем плавным движением вытащил нож из доски, сунул его в сапог и направился к скамейке, сколоченой наспех – из двух толстых чурбаков и широкой доски, брошенной поверх. Вебер уселся, жестом указал мне на место рядом. Я подошёл и сел.

Немец полез в карман брюк, достал помятую пачку папирос, вытянул одну и протянул мне. Я взял, и мы одновременно прикурили. Первые несколько минут мы молчали. Слышно было только, как поскрипывает на ветру старая яблоня. Вебер докурил, бросил окурок на землю и раздавил его каблуком.

— Сегодня ночью ты мне понадобишься, — произнёс он, поднимаясь со скамейки. — Докуришь — иди отдыхай. Я разбужу.

Он развернулся и зашагал к дому, даже не оглянувшись. Я остался сидеть на скамейке, докуривая папиросу и глядя, как в темнеющем небе зажигаются первые звёзды.

Я добил папиросу, пока из гильзы не вывалился огонёк и бросил окурок в траву. Потом поднялся, отряхнул штанины и зашёл в избу. В горнице было темно, только Айболит всё так же храпел на своей кровати. Профессор еще не выбрался из подвала – рисовал мне документы.

Я выбрал одну из кроватей, на которой, похоже, никто еще не спал, разделся, оставшись в нижнем исподнем, и лёг. Сетка громко заскрипела, но я не обратил на это внимания - постоянная необходимость держать себя в руках, играть роль, просчитывать каждый шаг, вымотали меня основательно.

Стоило только закрыть глаза, как я тут же вырубился. А выдернул меня из этого забытья резкий толчок в плечо.

— Пушкарь, подъём!

Я мгновенно открыл глаза. В хате было темно, и только тонкая полоска лунного света, серого и холодного, пробивалась в окно. Рядом на кроватях спали Профессор и Айболит. Вебер стоял надо мной, уже одетый в гражданку, лицо его было серьёзным, собранным.

— Который час? — хрипло спросил я, садясь на кровати и протирая глаза.

— Три. Одевайся — и выходи.

Я кивнул, соскочил на пол и тоже принялся одеваться в гражданку, которую мне приготовили — застиранная ситцевая рубаха в мелкую клетку, тёмные брюки, старые, но крепкие ботинки и весьма поношенный пиджак. Всё это мне вчера принесла хозяйка дома, когда я уже забрался в кровать, молча сунув в руки узел. Я запихнул пистолет в карман, нацепил на голову кепку и вышел во двор.

— Бери, — тихо бросил он, протягивая мне холщовый вещмешок.

Я взял, он оказался неожиданно тяжёлым, а внутри что-то металлически звякнуло. Что там лежало, спрашивать я не стал — Вебер не любил лишних вопросов. Надо будет - скажет.

— Паспорт, - протянул он мне плотную книжечку, которую, похоже, слепил вчера Профессор. - Это бронь и удостоверение эвакуируемого, - в мою ладонь легло еще две бумажки. - На всякий… Но попадаться, как и оставлять свидетелей… Сам понимаешь.

Я открыл паспорт и быстро пробежал глазами по строчкам – теперь я Панкратов Иван Степанович, уроженец Рославля двадцати лет. Остальное смотреть не стал, спрятав документы в карман. Сам гауптманн навьючился точно таким же мешком, как у меня. Он поправил свою ношу и кивнул мне.

— Выходим огородами.

Мы перелезли через низкий плетень, прошмыгнули между грядок с картошкой и капустой, нырнули в узкий проход между двумя покосившимися заборами. Я шёл следом. Мы выбрались на узкую улочку, застроенную одноэтажными домишками. Вебер прижался к стене, жестом велел мне остановиться и сам заглянул за угол. Постоял так секунд десять, потом махнул рукой — идём.

Так мы и двигались — перебежками, от стены к стене, от забора к забору, от тени к тени. Один раз Вебер резко дёрнул меня за рукав и втянул в подворотню — по улице прошёл патруль – трое красноармейцев с винтовками. Мы замерли, прижавшись к какой-то стене.

Патруль прошёл, удаляясь, и его шаги постепенно растворились в утренней тишине. Вебер выждал ещё минуту, потом кивнул — пошли. Мы пересекли какую-то площадь — пустую, обогнули каменное двухэтажное здание с выбитыми окнами — похоже, бывшую школу или контору — и нырнули в очередной переулок.

Вебер шёл уверенно, не сбиваясь, словно хорошо знал эти места. Мы вышли на какую-то широкую улицу, по обеим сторонам которой стояли старые, ещё дореволюционной постройки, двух- и трёхэтажные дома с лепниной на фасадах и коваными решётками на окнах первых этажей.

Вебер свернул с улицы и нырнул в высокие, заросшие плющом ворота. Мы оказались в каком-то дворе — большом, запущенном, с разбитой каменной дорожкой, по которой давно не ступала нога человека. Травы тут было по колено, а кое-где и по пояс — крапива, лопухи, лебеда, одичавшая смородина.

Посреди двора возвышался старый фонтан — давно высохший, с отбитыми краями чаши, в которой скопилась дождевая вода и плавал прошлогодний лист. За фонтаном, в глубине двора, темнело старинное двухэтажное здание. Каменное, с колоннами у крыльца, с высоким цоколем и полукруглыми окнами подвала, частично замурованными, а частично — забитыми досками.

— Где мы? — тихо спросил я.

Вебер повернулся ко мне. В предрассветном полумраке его лицо казалось серым, каменным, а глаза — особенно холодными.

— Это бывший особняк моей семьи, — произнёс он. — Дом баронов фон Вебер. Мой прадед построил его в тысяча восемьсот пятидесятом году. Здесь я родился. Здесь я провёл детство. А сейчас в нем располагается городская библиотека. Но нам нужно попасть в его подвалы.

Вот оно что. Родовое гнездо барона.

— Как мы туда попадём? — спросил я. — Не через главный же вход?

— Пошли, — усмехнулся Вебер.

Он повёл меня в обход дома сквозь густые заросли сирени и жасмина, которые когда-то, видимо, были ухоженным садом. Теперь же это была настоящая чаща — ветки хлестали по лицу, под ногами хрустел валежник, где-то под кустами что-то пугливо шмыгнуло — то ли кошка одичавшая, то ли крыса.

Мы забрели в настоящие джунгли — одичавшие яблони, вишни, сливы, переплетённые между собой. Но Вебер уверенно продирался сквозь буйную растительность. Я шёл следом, стараясь не отставать и не шуметь — вещмешок на плече глухо позвякивал, и я придерживал его рукой, чтобы он не болтался.

Мы углубились в самую глухую, самую заросшую часть сада. Под ногами хлюпало — видимо, здесь было низкое место, и земля была насыщена влагой. Наконец Вебер остановился.

— Пришли.

Я протиснулся рядом и увидел — в густой тени старых яблонь, почти полностью скрытый разросшимся плющом и дикой малиной, стоял старый каменный колодец. Круглый, из серого камня, с покосившейся деревянной крышкой. Камень вокруг колодца был мокрым, покрытым зелёным мхом, а из самого колодца тянуло холодом и сыростью.

Вебер подошёл к колодцу, откинул гнилую крышку

— Нам туда, — произнёс он, сбрасывая с плеч вещмешок.

[1]Meldekopf — букв. «докладной пункт» или «пункт связи» — это передовой разведывательный или связной пункт. В историческом контексте этот термин чаще всего относится к полевым подразделениям немецкой военной разведки (абвера) в годы Второй мировой войны. Они могли располагаться и в советском тылу, как временные или хорошо законспирированные разведывательно-диверсионные базы.

[2]Слово «канолевый» (или «каноль») — это армейский и флотский жаргон, означающий «абсолютно новый». Основная версии его происхождения - военная (аббревиатура): Происходит от снабженческого термина «КАтегория хранения НОЛЬ» (КХ-0). Вещи этой категории лежат на складах неприкосновенного запаса (НЗ) в идеальном состоянии.