Утро выдалось серым и прохладным. Туман, густой и тягучий, как кисель, висел над деревней, цепляясь за крыши изб и за верхушки деревьев. От земли тянуло прелой листвой и болотной сыростью — похоже, ночью прошёл короткий, но сильный ливень. Только я сегодня спал как убитый и ничего не слышал.
Проснулся я раньше всех. И вот что странно: голова почти не гудела, лишь во рту першило от недостатка влаги. Похоже, молодой Колин организм легко перенёс вчерашние непомерные возлияния. Лишь там, где вчера основательно приложился сапог псевдо-чекиста, оставив основательный кровоподтёк на рёбрах, ныло и тянуло.
Я осторожно поднялся с лавки, стараясь не скрипеть досками, и добрался до жестяного ведра в углу избы, наполненного водой. В нем плавал ковшик, за ручку которого я и ухватился. Пил долго, жадно, чувствуя, как наполняет мой иссушенный винными спиртами организм животворящая влага.
Вода окончательно прогнала остатки сна и вчерашнего самогона. Я умылся в рукомойнике и вытерся грубым домотканым полотенцем. В горнице, за перегородкой, тихо посапывал Вебер. В красном углу, перед потемневшей иконой, мигала лампада, отбрасывая на лики святых дрожащие золотистые блики.
Савелия в избе не было — старик, невзирая на вчерашние возлияния, уже поднялся и хозяйничал где-то во дворе. Я же первым делом облачился в новую форму. Ткань была добротной, плотной и ещё не разу не надёванной.
Два кубаря в петлицах - сержант ГБ, а на рукаве вышитая эмблема: щит, а на нём меч, серп и молот. Вскоре проснулся Вебер, и мы сели завтракать. Завтрак был скромным, но сытным: чёрный хлеб, миска густой овсянки и кружка парного молока.
После завтрака Вебер поднялся и вышел из-за стола:
— Пора.
Дорога в Рославль заняла около двух часов. Мы шли по заросшей травой грунтовке, петлявшей между перелесками и полями. Вебер шагал широко и уверенно, похоже, уже чувствовал себя здесь полным хозяином. Я держался чуть позади, стараясь лишний раз не мозолить немцу глаза.
Вскоре мы выскочили на дорогу, где движение было более интенсивным. Погода к полудню разгулялась: солнце пекло нещадно, а пыль от редких машин — полуторок, легковушек, телег, а иногда и грузовиков с бойцами — висела в воздухе белёсой взвесью. Чем ближе мы подходили к городу, тем оживлённее становилась дорога.
Беженцев стало в разы больше — на телегах, машинах, с узлами, с плачущими детьми. Кто-то шёл пешком, кто-то толкал перед собой велосипед, нагруженный до отказа всевозможным скарбом. Бабы в чёрных платках, старики с клюками, реже — молодые парни, которые, завидев нас, норовили раствориться - нырнуть в придорожную канаву или свернуть в лес.
До самого города мы не дошли – свернули на какую-то разрушенную бомбёжками промзону. Я тоже прекрасно понимал, что напрямую в Рославль сейчас сунуться — это значит нарваться на заградительные посты, патрули особых отделов и НКВД, которые в первые месяцы войны работали, не покладая рук.
И даже несмотря на форму и документы, которые, возможно, имеются у гауптманна, лучше не рисковать. Город, по словам немца, сейчас буквально нашпигован чекистами, военной комендатурой и контрразведчиками, которые лихорадочно пытались навести порядок в тылу, который стремительно превращался в прифронтовую полосу.
— Есть одна тропка, — ответил Макс на мой вопрос, когда я поинтересовался, куда мы идём, — через промзону, по старым дренажным штольням. Выводит прямо в город, в район вагоноремонтного завода. Как раз в районе тех цехов, которые уже демонтировали и вывезли. Там сейчас тихо. А от завода до центра города — рукой подать.
Мы осторожно пробирались среди руин какой-то фабрики. От огромного кирпичного корпуса остались лишь обгорелые стены с выбитыми окнами, зиявшими чёрными провалами. Крыша обрушилась, повсюду валялись обломки кирпичей, куски ржавого железа, осколки стекла. А в воздухе до сих пор витал запах гари.
Вебер уверенно повёл меня вглубь руин, петляя между обломками стен. Я шёл следом, стараясь не шуметь, но сапоги предательски хрустели по битому стеклу.
— Сюда, — тихо бросил Вебер, протискиваясь сквозь завал куда-то в подвальное помещение, в глубине которого имелся неприметный люк. – Открывай.
Когда я поднял тяжелую крышку, из тёмной глубины пахнуло затхлым воздухом канализации и плесенью.
— Дренажная штольня, — пояснил Вебер, доставая из кармана фонарик и ловко спускаясь в люк.
Я полез следом, и мои ноги по щиколотку погрузились в темную воду. Фонарик Вебера выхватывал из темноты низкий кирпичный свод, покрытый белёсыми подтёками солей. Штольня была невысокой — едва ли метра полтора в диаметре, и идти по ней приходилось слегка пригнувшись. Вода хлюпала под сапогами, где-то капало с потолка, и эхо наших шагов гулко разносилось по кирпичным стенам.
Штольня петляла, иногда разделялась на два-три рукава, и Вебер каждый раз на секунду замирал, припоминая, куда сворачивать. Я послушно шёл за ним и думал о том, что в этих катакомбах реально можно заблудиться. Но чертов фриц, похоже, ориентировался в этих подземельях не хуже, чем у себя дома. Он уверенно вёл меня то влево, то вправо, то переползая через какие-то обрушившиеся перегородки.
— Почти пришли, — наконец произнёс Вебер, останавливаясь у очередного люка, ведущего наверх.
Он толкнул его руками, осторожно сдвигая в сторону. Мы вылезли в каком-то тёмном помещение, заставленное поломанными деревянными ящиками. Наверх вела металлическая лестница, по которой мы поднялись на первый этаж, а оттуда — через какую-то дверь — выбрались на улицу.
Солнце ударило в глаза. Я прищурился, оглядываясь. Мы стояли в каком-то глухом переулке, между двух покосившихся кирпичных заборов. Впереди виднелись крыши домов, слышался гул города — далёкий, но отчётливый.
— Вот мы и в городе, — произнёс Вебер, отряхивая форму и, насколько это возможно, приводя её в порядок.
Я тоже последовал его примеру, вот только сапоги, заляпанные грязью, почистить так и не получилось. Но их удалось помыть водой у колонки, попавшейся нам по пути метров через сто.
— А теперь — самое главное! - произнес немец, расправив плечи. – Не забывай, что мы — сотрудники государственной безопасности. То есть и вести себя должны соответственно. Понял?
— Понял, товарищ старший лейтенант государственной безопасности!
— Отлично! Идём по улице открыто и уверенно. Ведь мы – представители власти! И это нас должны все бояться и обходить дальней дорогой.
Мы вышли из переулка и оказались на широкой улице. И тут я понял, что Вебер был прав — форма ГБ действовала безотказно. Навстречу нам попадались самые разные люди — рабочие, красноармейцы, беженцы разных возрастов и «калибров», милицейские и военные патрули.
И никто, завидев васильковые петлицы и краповые околыши, не подумал нас останавливать. Патруль отдавал честь, мы синхронно козыряли в ответ и продолжали идти туда, куда нам было необходимо.
— Видишь, Коля, — тихо произнёс Вебер, — как удобно маскироваться под власть. Никто не спросит, никто не остановит. А если спросит — сам пожалеет.
Мы свернули с главной улицы в узкий переулок, потом ещё в один, потом прошли через небольшой сквер, где на скамейке дремал старик с газетой «Правда» в руках. А вот по выходу из сквера, к нам навстречу из-за угла двухэтажного каменного здания, что стояло на перекрёстке, вывернула группа из трёх человек.
Двое — сержанты ГБ в такой же форме, как и у меня, а третий — чуть впереди, в форме младшего лейтенанта госбезопасности. Я мгновенно напрягся, правда, виду не подал. Накаркал, похоже, фриц.
— Товарищи, стойте! — окликнул нас младший лейтенант, а его сопровождающие преградили нам путь, вскинув автоматы ППД, которыми были вооружены. — Младший лейтенант государственной безопасности Колобков, - представился он, прикоснувшись к козырьку фуражки кончиками пальцев. – Что-то я вас не припомню, товарищи… Предъявите документы на проверку!
Вебер остановился и бросил на чекиста холодный уничижающий взгляд, как будто его оторвали от куда более важных дел.
— Товарищ младший лейтенант государственной безопасности, — произнёс он ровно, — вы хоть понимаете, кого сейчас остановили? Мы выполняем здесь специальное задание командования, прибыли вчера вечером по прямому указанию из Москвы.
Лейтенант прищурился, в его глазах мелькнуло сомнение, то ли настороженность. Он не стал спорить, но и не отступил.
— Специальное задание — это хорошо, товарищ старший лейтенант госбезопасности, — медленно произнёс он, — но проверка документов в прифронтовой полосе — тоже специальное задание командования. Так что будьте добры, предъявите… - Он опять требовательно протянул руку.
Вебер усмехнулся уголком рта и демонстративно медленно достал из кармана удостоверение, протянув его лейтенанту. Следом он протянул еще какой-то сложенный вчетверо лист бумаги.
Старший патруля открыл удостоверение, пробежал глазами по строчкам, а затем сверил фотографию в нем с физиономией немца.
— Какое новое у вас удостоверение, товарищ старший лейтенант, — удивлённо произнёс командир патруля, поднимая глаза на Вебера. — Словно вчера из типографии вышло...
Сердце у меня пропустило удар. Я вспомнил, как вычисляли немецких диверсантов по новой необмятой форме, такой же как у меня, и нержавеющим скрепкам. Но Вебер даже не моргнул.
— Удостоверение действительно новое - буквально месяц назад очередную шпалу обмывали, товарищ младший лейтенант, — широко улыбнувшись, ответил он. — Да в дату выдачи посмотрите…
— Я-то посмотрю… — произнёс чекист, разворачивая бумагу, которую ему передал гауптманн. – Спецпредписание, - прочитал он вслух. - Дано сотруднику Центрального Аппарата Управления Особых Отделов НКВД СССР старшему лейтенанту государственной безопасности Вахрушеву Максиму Константиновичу в том, что он с группой сотрудников в количестве двух человек командируется в г. РОСЛАВЛЬ для выполнения специального оперативного задания Народного Комиссара. Начальнику гарнизона г. Рославль, руководству Школы погранвойск НКВД, заградительным отрядам, дорожно-комендантским патрулям РККА и Войск НКВД вменяется в обязанность оказывать тов. Вахрушеву всемерное содействие, обеспечивать беспрепятственный пропуск в любое время суток, выделять по первому требованию автотранспорт, проводников и средства связи. – закончил он читать. – Подписано Начальником управления особых отделов НКВД СССР Комиссаром Государственной Безопасности 3-го ранга Абакумов.
— Достаточно такого документа, товарищ младший лейтенант госбезопасности? – не переставая улыбаться, расслабленно поинтересовался Вебер. Его умению держать себя в руках можно было бы позавидовать.
Колобков закончил читать, и на его лице появилось сложное выражение. С одной стороны — уважение к «московскому» спецпредписанию, подписанному аж самим Абакумовым, а с другой — упрямство человека, который понимает, что в прифронтовом городе творится чёрт-те что, и перестраховка никогда не помешает.
— Документы у вас, товарищ старший лейтенант госбезопасности, более чем серьёзные, — медленно произнёс командир патруля, возвращая бумаги Веберу. — Но вы же сами понимаете обстановку…
— Конечно понимаем, товарищ Колобков, - Вебер получил назад свои документы и неторопливо вернул их на место. – Все-таки ведомство у нас одно – одну работу делаем. Спасибо за бдительность, товарищ младший лейтенант…
— А позвольте документы у товарища сержанта государственной безопасности взглянуть, - неожиданно опомнился начальник патруля. – Сами понимаете, положено так. – И он протянул ко мне руку.
Ну что, финита ля комедия, как говорят итальяшки – документов-то у меня никаких не было.
— Конечно, товарищи, о чём речь? – Вебер в лице так и не изменился. – Товарищ сержант государственной безопасности, - окликнул он меня, - чего стоишь? Покажи уже нашим коллегам свои документы, и мы пойдем – и так уже опаздываем…
Пока я делал вид, что пытаюсь достать удостоверение, которое, якобы, застряло в кармане, гауптманн действовал с пугающей скоростью и точностью. Он резко шагнул к младшему лейтенанту, сокращая дистанцию, и одним хлестким ударом вырубил чекиста. Колобков даже не вскрикнул — его глаза закатились, и он потерял сознание.
Оба сержанта мгновенно дёрнулись, направляя стволы ППД в сторону немецкого диверсанта. Но выстрелов не последовало — сработал страх зацепить своего командира, обмякшим телом которого словно живым щитом прикрылся гауптманн. Нужно было срочно действовать и мне, пока еще была возможность спасти жизни всем ребятам из патруля.
Пока внимание сержантов было приковано к Веберу и его «заложнику», я рванул к ближайшему чекисту. Техничным, взрывным прыжком я преодолел это расстояние, ударив сержанта госбезопасности ребром ладони в область на шее чуть ниже уха и челюсти, туда, где проходит сонная артерия. Тот дёрнулся, не успев среагировать, и беззвучно рухнул на землю.
Чекист – довольно молодой парень, оставшийся в одиночестве, замешкался. Всё произошло настолько быстро, что его мозг отказывался обрабатывать происходящее. Я краем глаза увидел, как Вебер, не выпуская тело младшего лейтенанта, нырнул рукой в кобуру, выдергивая «ТТ».
Если я сейчас что-нибудь не сделаю, он обязательно убьёт парня, а допустить этого я не мог. Пока еще удавалось избежать жертв, а вырубленные энкавэдэшники скоро очнутся. Поэтому, я резко сместился к гауптманну и со всей дури толкнул его в бок, сбивая прицел.
И в этот же момент перепуганный, но всё же сообразивший, что к чему, чекист надавил на гашетку. Оглушительная очередь разрезала воздух, прошивая пустое пространство, где я стоял мгновение назад. Я реально услышал свист и дуновение ветра от просквозивших в опасной близости пуль.
От моего удара Вебер пошатнулся и упал, выпустив из рук тело младшего лейтенанта госбезопасности. Он технично перекатился по асфальту и вскочил на ноги только за углом ближайшего дома, выйдя из зоны поражения. Я влетел туда же буквально секундой позже.
— Уходим! — прохрипел я, хватая гауптманна за рукав.
Мы рванули вдоль стены дома, стараясь поскорее скрыться. Пули свистели над головами, впивались в штукатурку, поднимая облака белой пыли, но мы уже нырнули в узкий проход между сараями, перебрались через разваленную поленницу, а затем нырнули в густые заросли заброшенного сада.
Затем мы петляли между покосившимися заборами, перелезли через какую-то полуразрушенную каменную ограду и выскочили на узкую улочку, где тут же смешались с потоком беженцев, спешивших к вокзалу. Бабы в чёрных платках, старики с тележками, плачущие дети — всё это мелькало перед глазами разноцветным калейдоскопом.
На улице Вебер вновь расправил плечи и зашагал уверенно - наша форма госбезопасности снова работала безотказно — люди шарахались от нас в стороны, освобождая дорогу. Пройдя так с полкилометра, мы свернули в какой-то глухой двор, пересекли его насквозь, вышли к очередной улочке, потом ещё к одной.
Вебер ориентировался в городе, как крыса в родной канализации — видимо, не зря он тут когда-то рос. Наконец он остановился.
— Вроде оторвались, — выдохнул гауптманн, сдвигая фуражку на затылок и отирая рукавом пот со лба. Как мы умудрились их не потерять в этой круговерти – уму непостижимо.
— Не зацепило тебя? – поинтересовался я.
— Нет, - мотнул головой немец. – Но я не забуду, как ты меня спас. Барон фон Вебер такого не забывает.
— Не стоит благодарностей, Максим Константинович, - ответил я, старательно изображая смущение и облегчение одновременно. – На войне обычное дело…
Но на самом деле внутри у меня всё кипело и бурлило. Потому что я только что осознал одну простую и страшную вещь: мне сегодня дико повезло. Ведь я толкнул Вебера в бок, спасая от его пули чекиста, а фриц подумал, что я спасал именно его.
Но второй раз мне так уже не повезёт – такое бывает только раз в жизни. Больше мне не удастся спасти своих и не вызвать подозрений у Вебера. А что подобные происшествия еще будут, я не сомневался. И что тогда делать? Стрелять в своих, но мимо, чтобы сохранить легенду? Или плюнуть на неё, но при этом, скорее всего, погибнуть самому, а заодно и погубить всю операцию?
— Ладно, давай поторопимся - после такого шума скоро начнётся настоящая облава.