— Теперь медленно поднимайся! — произнёс худой – в звании сержанта ГБ, больно ткнув меня дулом пистолета в лоб. – И руки за голову!

Я поднялся, медленно отводя руки за голову. В голове лихорадочно крутилась лишь одна мысль: что делать? Бежать пока некуда – два ствола смотрят прямо в лоб.

— Иди к стене! — рявкнул коренастый, судя по нашивкам – младший лейтенант госбезопасности. – И мордой в бревна!

Я подчинился, подойдя к бревенчатой стене, и ткнулся в нее лбом. Отбитые сапогом чекиста рёбра ныли и никак не могли успокоиться.

— Фамилия, имя, отчество! — отрывисто выкрикнул младший лейтенант ГБ. – Почему не на фронте, сволочь? Дезертир?

Пока из него сыпались вопросы, я молчал, лихорадочно соображая, что говорить? Ясно было только одно, что про операцию – ни слова. Пока будет точно неизвестно, наши это или…

— Ну?! — Худой неслабо приложил меня рукояткой пистолета между лопаток. — Язык отсох?! Будешь молчать, мы тебя прямо тут в расход пустим по законам военного времени!

— Николай Владимирович Сиротинин, — хрипло произнёс я, стараясь, чтобы голос дрожал. — 55-й стрелковый полк… старший сержант... наводчик орудия… из окружения вышел... – несвязно забормотал я.

— Из окружения, говоришь? — усмехнулся коренастый. — Значит, точно дезертир! Форму бросил, гражданское натянул, и у подозрительного старика на сеновале затихарился, да? Думал всю войну у него на сеновале просидеть, урод? Люди на фронте кровь проливают…

Дверь сеновала скрипнула, и внутрь грубо втолкнули деда Савелия. Старик споткнулся о порог, но устоял - не упал, но его тут же толкнули в спину, и он рухнул на землю прямо у бревенчатой стены, в метре от меня.

— Вот и второй пособник врага, — усмехнулся худой, не опуская ствола. – Вставай, старый! Думаешь, если старик, так и от наказания уйти можно?

Младший лейтенант госбезопасности шагнул к нам и, дёрнув старика за шиворот, поднял на ноги и поставил со мною рядом.

— Ладно, — прошипел он зловеще, — шутки кончились! Даю вам последний шанс признаться… И тогда, возможно, будете жить…

Савелий медленно поднял голову. Его старые выцветшие глаза смотрели на чекистов без страха.

— Да об чём признаться-то, сынки? – произнёс он. - Ну, спрятал бедолагу, так пожалел же паренька…

— Ты мне тут не придуривайся, старый! – вновь рыкнул коренастый. — Нам всё известно, как вы тут немецких шпионов привечаете!

— Каких еще шпионов? – почти натурально изумился старикан. И если бы я не знал, что это не так, то однозначно бы ему поверил. Старик-то, оказывается, не так прост. — Ни про каких шпионов и знать не знаю!

— И я тоже, товарищ…

— Тамбовский волк тебе товарищ! – грубо оборвал меня младший лейтенант. – Повторяю, нам всё известно! Просто я даю вам шанс спасти свои никчемные жизни.

— Да что известно-то? – плаксиво воскликнул я.

— Нас интересует немецкий диверсант, которого утром видели здесь. Барон фон Вебер! Думали, что не узнают его люди, раз столько лет прошло? А классовая ненависть к эксплуататорам трудового народа неистребима.

Так, значит, кто-то все-таки успел сообщить. Только вот хоть убей, не пойму, как они так быстро здесь оказались?

— Вы его здесь укрывали! Где он? Если будете молчать — расстреляем обоих прямо сейчас!

Я сглотнул, стараясь, чтобы колени предательски не задрожали - тело Коли реагировало на смертельную опасность мощным выбросом адреналина. Но я решил твердо стоять на своём, ведь признайся я сейчас – мне могут точно так же не поверить. Если это действительно наши… А вот если нет...

— Никаких фон-баронов я не видел! Я просто из окружения вышел, а старик мне позволил переночевать. Его отпустите – он вообще ни при чём.

— И я никакого барона не видывал, — скрипуче, но твёрдо произнёс старик. — Парня спрятал. Так что же теперь, за это жизни лишать?

Коренастый показательно передёрнул затвор. Худой последовал его примеру. Щёлк.

— У вас минута… — лишённым эмоций голосом произнёс младший лейтенант. — Не признаётесь - сдохнете здесь, в этой вонючей соломе.

— Не знаю я никаких немцев, — тихо, но твёрдо сказал я.

Тут уж будь, что будет! Обидно, конечно, погибнуть от рук своих, но, похоже, отбегался. Савелий лишь молча кивнул, закрывая глаза и начиная шептать какую-то молитву.

Младлей ГБ разочарованно покачал головой и произнёс:

— Ну, так тому и быть. Раз... два...

Я напрягся, готовясь к боли.

— ...три.

Грохот выстрелов разорвал тишину сеновала, на какое-то время меня оглушив. Пуля вонзилась в бревенчатую стену буквально в нескольких сантиметрах от моего лица, брызнув острой щепой. Я инстинктивно дёрнулся, а колени предательски задрожали.

Но я всё еще был жив. Я замер, ожидая следующего выстрела — смертельного на этот раз. Но тишина, повисшая после грохота, тянулась неестественно долго. Сердце колотилось так заполошно, что казалось — его сейчас напрочь вынесет из грудной клетки.

— Ну что, — наконец произнёс коренастый, обращаясь, по всей видимости не ко мне, — достаточно, герр Вебер?

Я медленно повернул голову. Чекисты стояли на прежних местах, но уже с опущенными в землю стволами. Худой ухмылялся, а коренастый младлей смотрел на меня с каким-то странным выражением — будто оценивал.

— Молодец! — произнёс стоявший на пороге гауптманн, момент появления которого я и не заметил. На этот раз он одет в новенькую форму старшего лейтенанта ГБ[1]. Немец прошел внутрь, размеренно хлопая в ладоши. — Браво, Коля, ты с честью прошёл эту проверку! И теперь я знаю, что тебе можно доверять. Все свободны! – громко объявил он.

Чекисты — а вернее, переодетые пособники Вебера — молча развернулись и вышли из сеновала, даже не взглянув на нас. Дверь за диверсантами закрылась с тяжёлым скрипом.

— Спасибо, Савелий, что не отказал, - произнёс немец, поблагодарив старика за устроенное представление. – А сейчас оставь нас, пожалуйста.

Дед вышел, и мы остались с гауптманном наедине.

— Садись, Коля, — Вебер указал на пук соломы у стены. — Отдышись. Я понимаю, как тебе сейчас… непросто…

— Да я чуть в штаны не наложил! – зло отозвался я, медленно оседая на солому. Мне даже изображать ничего не приходилось - руки всё ещё ходили ходуном. Вышло так, что я сыграл свою роль идеально, и Вебер мне поверил.

— Да нет, ты держался очень достойно – можешь мне поверить. Я такого насмотрелся… И пойми – это было необходимо.

— А это были твои люди? — хрипло спросил я.

Вебер усмехнулся и сел рядом, скрестив ноги.

— Не совсем мои… — признался он. — Вернее, часть из них. Тех, кто тебя допрашивал, я отбирал и готовил лично. Их забросили и внедрили еще до войны. А вот остальная часть – это уже их люди, завербованные уже на месте. Это те, кто тоже ненавидит комиссаров и их социалистический строй, и пойдет с нами до конца. Теперь я уверен и в тебе.

— Зато я уже в себе совсем не уверен… Есть закурить, Максим Карлович? Мне бы успокоиться немного…

— Максим Константинович, — поправил меня Вебер. — Идём, — коротко бросил он, поднимаясь и направляясь к выходу. — Курить на сеновале – плохая примета, — пошутил он, но мне было совсем не до шуток.

Мы вышли из сеновала. Солнце уже клонилось к закату, а деревня казалась тихой и безлюдной. Вебер достал из нагрудного кармана пачку «Казбека». Я взял папиросу и протянутую немцем зажигалку, после чего нервно прикурил. После пары глубоких затяжек я с облегчением выпустил в воздух струю дыма и произнёс:

— А хорошо живут товарищи из НКВД – пачка-то «Казбека» три целковых стоит! Это в десять раз против «Прибоя» или «Труда».

Память Коли услужливо мне подсказала, что «Казбек» перед самой войной стоил три рубля пятнадцать копеек, а папиросы третьего сорта, которые в основном и курили обычные граждане страны Советов – около тридцати копеек.

— Звание обязывает, - пояснил Вебер. – Не может майор, если сравнивать чекистов и армию, курить всякое говно. Если проявишь себя, Николай, - Вебер усмехнулся и тоже закурил, - такие папиросы станут для тебя обычной нормой. Семья Вебер всегда ценила верных нам людей. Возьми того же Савелия, который большую часть жизни служил у нас – ведь не случись революции в России, и всего остального, уверяю тебя, у него была бы весьма и весьма зажиточная старость. Батюшка обеспечил бы ему полный пансион… Да он и обеспечит, когда мы вернёмся на свои родные земли.

«Ага, помечтай, урод, - пронеслось у меня в голове, - мы всех вас, тварей, обеспечим земелькой, размером два на полтора».

— Покури пока, отдохни, - произнёс Барон, - мы с тобой сегодня переночуем здесь. В баньке попаримся, выпьем немного. Но это будет нашим последним отдыхом до взятия города немецкими войсками. Сейчас я отпущу остальных – на сегодня они мне больше не понадобятся.

Он ушел к группе диверсантов, которые облюбовали местечко под большим навесом во дворе, и что-то им сказал. Буквально минут через пять псевдо-чекисты «растворились», словно их никогда и не было.

А вот баньку Савелий истопил знатно: пар стоял густой, пахло запаренным берёзовым веником и квасом, который старикан щедро плеснул на каменку. Я зашёл в парную первым, сбросил с себя грязную и заскорузлую одежку, рухнул на горячую липовую полку. Жар ударил в лицо, обжигая лёгкие, но это был приятный и целебный жар.

Вскоре ко мне присоединился Савелий - он тут же принялся ловко орудовать веником, нагоняя горячий пар с камней. А я все так и лежал неподвижно, чувствуя, как улетучивается усталость, как расслабляются мышцы и как уходит напряжение последних дней.

— Тяжело тебе будет, паря… — тихо произнёс Савелий, не прекращая махать веником. — И это я не про пар… Молись Господу нашему, и он тебя не оставит.

Я молча кивнул, ничего не говоря. Этот старик, переживший войну и революцию, знал, о чём говорит. Но он больше не лез мне в душу и не допытывался, вот за это я был ему благодарен. Ведь у него тоже была своя правда, и в чем-то я ему даже сочувствовал. Ведь тогда – в семнадцатом – разом рухнул весь привычный ему мир.

Последним в парилку зашел и сам Вебер. Баню, как оказалось, он тоже весьма уважал. Парились мы долго - с толком, с чувством, с расстановкой, временами выскакивая на улицу и окатывая себя ледяной водой из бочки, куда её заблаговременно натаскал старик из колодца.

Когда мы закончили банные процедуры, на столе под навесом нас уже ждали тарелки с нарезанным солёным сальцем и хлебом, солёные огурчики, большой горшок с домашним квасом, охлажденным в погребе, и запотевший графин с самогонкой.

— Ну что, Савелий, — произнёс барон, пока старик разливал прозрачную жидкость по стопкам, — надо выпить за встречу! Мы с тобой словно целый век не виделись…

— Согласен, - ответил старик, поднимая стопку.

Мы с Вебером тоже подняли спиртное, чокнулись и выпили. Самогон на этот раз оказался куда мягче предыдущего – он мухой пролетел по пищеводу, а разорвался ядерным зарядом уже в желудке, разливаясь по телу горячими волнами. Закусили салом — тонкие прозрачные ломтики таяли во рту, оставляя приятный пряный вкус специфического посола.

— Вот я вкус этого твоего сала, Савелий, с самого детства помню, - признался немец.

— А уж как батюшка ваш этот посол уважал… - Старик смахнул из глаза слезу, вспомнив былые времена.

— И ведь никто его повторить так и не сумел, - покачал головой Макс, показывая старику, чтобы наливал еще. – А как отец по нему за границей скучал… Обещай, Савелий, что как только батюшка себе имение вернёт, научишь нашего повара точно так же сало солить!

— Обещаю, ваше благородие! – клятвенно побожился старик. – Сколь мне годов-то осталось? А так будете сальце откушивать, да старого Савелия добрым словцом поминать.

— Ты подожди помирать-то! – расхохотался Макс. – Ты еще крепкий старик – рано тебе помирать! Ты должен своими глазами увидеть, как дворянский род Веберов вновь займет подобающее место.

— Жаль только, что под ерманцами, ваше благородие… - Покачал головой дед.

— А вот этого я чтобы больше не слышал от тебя, Савелий! – резко заткнул рот старику гауптманн. — Скажешь, где-нибудь, так и подведёшь себя по монастырь! А меня может рядом и не оказаться. Привыкай, что немцы теперь здесь полными хозяевами будут. Да и что мы с батюшкой чистокровные прусаки – Urpreuße – хоть и несколько поколений моих предков жили здесь, в России! Так что держи язык за зубами, Савелий! Понял?

— Понял, как не понять… - Кивнул старик.

— Давайте за родителей! – поднял стопку Вебер.

И мы выпили, потом еще и еще. Не скажу, чтобы я наклюкался до чёртиков, но молодой Колин организм, не привыкший к таким ударным дозам спиртного, основательно повело. Но вот головы я так и не потерял. Не знаю, может это было еще одной проверкой от Вебера, но, похоже, я и её выдержал.

Немец то и дело подбрасывал провокационные темы, касающиеся фашистского нашествия, но я на них не вёлся – талдыча гауптманну одно и то же, словно заезженная пластинка, что я теперь его человек. Только его и ничей больше – поскольку уже совершенно запутался и не знаю, кому доверять. Но с красными теперь мне точно не по пути.

— Максим Карлович, а что будет, когда немцы возьмут Рославль? – Я тоже решил потихоньку собирать информацию о дальнейших планах гауптманна. — Как мы действовать будем?

Вебер усмехнулся, в его глазах снова зажегся тот самый фанатичный огонек, который я заметил ещё в лесу у ручья.

— Рославль? — переспросил он, словно я задал ему какой-то детский и несущественный вопрос. — А что Рославль, Коля - это лишь одно звено в большой цепи. Да, он мне дорог, как родной, но Россия большая. Если думаешь, что когда наши танки войдут в город, мы с тобой сразу сядем пить чай на верандах, то ты глубоко ошибаешься. Дел у нас с тобой будет еще по горло.

Он поднялся с лавки и начал размеренно расхаживать по двору, заложив руки за спину.

— Сколько ещё не взятых городов? Смоленск, Вязьма, Брянск, Орёл, Тула... А за ними — Москва! Наша задача — не просто ждать, когда фон Браухич[2] постучится в ворота столицы, а действовать в тылу красных, сеять хаос, страх и ужас!

Я молча кивал, делая вид, что внимаю каждому слову. На самом деле я точно знал, чем закончится этот «победный марш до Москвы». Но пока что мне предстояло играть роль малюсенького винтика в отлаженном «механизме немецкой разведки», чтобы в нужный момент этот «механизм» намертво заклинило.

Солнце тем временем окончательно скрылось за верхушками сосен. Летний вечер принёс с собой не только долгожданную прохладу, но и полчища голодных кровососов.

— Чёртовы твари... — выругался Вебер, хлопая себя по шее и размазывая насосавшееся насекомое в кровавую кляксу. — Савелий! Давай уже перебираться в дом.

На моей лавке, где я провёл предыдущую ночь, лежал свёрток.

— Тебе, — сухо бросил Вебер, кивнув на него. — Старую одежду Савелий сжег в топке.

Я развернул - внутри оказалось новенькое, хрустящее и еще пахнущее магазинным ситцем исподнее — кальсоны и нижняя рубашка. Я сбросил простыню и облачился в чистое. Но это было еще не всё – в свертке оказалась еще и новенькая форма сержанта госбезопасности, поясной ремень, портупея и кобура с «ТТ». А еще фуражка с васильковым верхом и краповым околышем.

— Вот теперь, Коля, и посмотрим, сгодишься ли ты на что-нибудь серьёзное, - произнёс напоследок гауптманн, удаляясь в горницу старика.

[1] Специальное звание старший лейтенант государственной безопасности (2 прямоугольника [т. н. «шпалы»] в петлицах образца 1937 -1943 годов) в данный период условно соответствовало воинскому званию майора РККА.

[2] Генерал-фельдмаршал Вальтер фон Браухич (нем. Walther von Brauchitsch) — это одна из ключевых фигур немецкого генералитета начала Второй мировой войны. В 1941 году он занимал важнейший пост Главнокомандующего Сухопутными войсками Вермахта (OKH).