Савелий торопливо захлопнул за нами тяжелую дубовую дверь и закрыл её на задвижку. В избе было чисто, но бедно и не очень уютно – не чувствовалось здесь женской руки. Побеленная печь, широкая лавка вдоль стены, покрытая домотканой дорожкой, и большой стол из массивных струганных досок.
Вообще вся небогатая мебель в избе была такой же массивной и тяжеловесной, как и сам старик Савелий, словно вырубленной на века. В углу, несмотря на советский строй, теплилась лампада перед потемневшей иконой. Пахло сушеными травами, печным дымом и запахом одиночества и старости.
— Проходите, садитесь за стол, гости дорогие... — засуетился старик, бросаясь к печи. — Извините, ваше благородие, что не по-барски встречаю, время такое... – Виновато развёл он руками. – Но не побрезгуйте – заметно же, что давненько крошки во рту не было.
Вскоре на столе появились краюха ржаного хлеба, миска с вареной картошкой, присыпанной укропом, квашеная капуста, добрый кусок соленого сала и большой глиняный кувшин с молоком.
— Кушайте, Максим Карлович... И товарищ ваш, тоже… Видно, что досталось вам по пути сюда… — Старик неутешительно покачал головой – рожи у нас с Вебером действительно были нетоварными.
— Всякое было, Савелий, - ответил немец, приступая к угощению, выставленному стариком.
Я тоже не стал тянуть - желудок предательски урчал, срочно требуя пищи. Хлеб был грубым и слегка зачерствевшим, а вот картошечка с укропом – выше всяких похвал. Сало вообще таяло во рту – Савелий «нарубил» его тонкими прозрачными ломтиками.
Когда первый голод был утолен, Савелий налил нам молока и, опершись локтями на стол, с нежностью посмотрел на Вебера.
— Помнишь, Максим Карлович, как вы с батюшкой лошадей в шешнадцатом годе объезжали? — тихо спросил старик.
— Еще бы такое забыть! – воскликнул Вебер. — Жеребец там был, Гром, норовистый, всех кусал.
— А вы его усмирили…
Вебер замер с кружкой в руке. В его глазах, холодных и стальных, на мгновение мелькнула какая-то тень.
— Помню, Савелий, — тихо произнес он. — Помню запах цветущих яблонь... Помню маму на крыльце в белом платье... И её очаровательную улыбку...
Старик тяжело вздохнул.
— Как они сейчас, ваше благородие? Батюшка с матушкой-то? Живы-здоровы ли?
— Живы, Савелий. В Мюнхене сейчас…
— А как же вы здесь, Максим Карлович?
— А я поклялся, что вернусь, — глухо ответил Вебер. - И никакие красные комиссары меня больше не остановят!
Старик вытер слезу грязным рукавом рубахи. Потом он с тревогой и непониманием посмотрел на Вебера, потом на меня.
— Да что ж вы-то здесь делаете, ваше благородие? — произнёс старик. — В этой форме? В этом красном аду? Если попадётесь сейчас комиссарам…
— Успокойся, Савелий, скоро красным придет конец, — уверенно произнес Макс фон Вебер. — Форма - это так – маскировка, на самом деле я - офицер военной разведки Третьего Рейха. Через несколько недель Москва падет, а комиссаров уже мы будем вешать на столбах вдоль каждой дороги. А я... Я здесь не просто так - я возвращаюсь на землю своих предков!
Вебер обвел взглядом убогую избу Савелия, его губы искривила презрительная усмешка.
— Те, кто отнял у нас всё — имения, земли, заводы — они думали, что победили навсегда. И те, кто был за это в ответе, будут молить о смерти...
Савелий, нервно теребя густую бороду, произнёс:
— Максим Карлович, а что делать-то дальше собираетесь? Неужто прямо в город пойдете? Там же красными всё кишмя кишит – фронт уже близко.
— Мне ли не знать, что он уже близко, - Вебер усмехнулся, отставляя пустую кружку. В его глазах снова зажегся тот самый фанатичный, холодный огонь. — Я прибыл сюда именно для того, чтобы приблизить их конец, Савелий. И я его приближу. — Утром я уйду в город. Один. А за моим... помощником, — он кивнул в мою сторону, — нужно будет приглядеть. Пусть посидит у тебя – сил наберётся, а то его побитая рожа слишком много внимания к себе привлекает. У меня физиономия тоже, конечно не фонтан, но поприличнее выглядит.
— Пригляжу, Максим Карлович, как не приглядеть, - ответил старик. – Только, может, и вы пересидите? А там, глядишь, немцы сами город возьмут и без вашей помощи…
— Помолчи, Савелий, если не понимаешь, - устало произнёс Вебер. – Я сам этого хочу! Понял, Коля, что от тебя завтра требуется? Чтобы сидел в избе и носу на улицу не совал! НЕ должны тебя чужие видеть, а то еще донесут.
Я молча кивнул, изображая покорность и усталость
— Чужих у нас нету, - скрипуче произнёс старик, - все друг дружку как облупленных знают. Ежели кто чужой на околице покажется — так его быстро увидят. Так что ничего с парнем не случится, можете не волноваться, ваше благородие.
Вебер одобрительно кивнул и пододвинул к себе тарелку с остатками картошки. — Благодарю, Савелий - я знал, что на тебя можно положиться.
Мы снова принялись за нехитрую трапезу. В избе повисла более спокойная, почти домашняя атмосфера. Старик подливал нам молока, подкладывал сала и зелени и с жадностью ловил каждое слово Макса, словно пытаясь восполнить годы вынужденной разлуки.
— А скажите-ка, Максим Карлович, — спросил старик, — а как же ваш батюшка? Карл Фридрихович? Кем он теперь стал-то в ихней Германии?
— В нашей Германии, Савелий! – поправил его немец. – Привыкай! Не будет больше ни России, ни Советов, а будут только восточные провинции Третьего Рейха!
— Ох, ты ж! – покачал головой старик. — В рейхе, значит, доведётся помереть.
— Ты еще крепкий старик! – Вебер по барски похлопал Савелия по плечу. — Успеешь еще увидеть, как вернётся величие рода баронов Вебер. А батюшка мой теперь тоже в высоких чинах, Савелий. Тоже в Абвере — в управлении военной разведки. Он – мой непосредственный начальник.
— Как служили Веберы, так и служат, - понятливо произнёс старик.
Макс отломил кусок хлеба и задумчиво посмотрел на пламя керосиновой лампы. — Служба у нас в крови, старый. Кто, как не мы, знает эту страну изнутри? Знает эти русские нравы и что творится в головах русских людей? Эта же была и моя страна, Савелий… А наши знания и наша ненависть к большевикам — это тот самый ключ, который поможет быстрее открыть ворота Москвы и растоптать навсегда эту «красную заразу», пока она не отравила весь мир!
— Прости, Господи! – старик перекрестился, глядя на образа. — И церкви, поди, вернут?
— Конечно! Немцы – это не красные безбожники, - уверенно заявил Максим, - тоже под Богом ходят и Крест Святой почитают!
«Ну-ну, - мысленно произнёс я, - этим «почитающим Крест Святой» ничего не стоило сжигать людей заживо и морить их голодом в концлагерях, вешать и расстреливать женщин, стариков и детей. А после всего совершенного утверждать – «С нами Бог», это как написано на пряжке ремня каждого солдата вермахта».
— А с батюшкой моим, даст Бог, свидишься еще, - произнёс он. — Как только вычистим красных – тут же приехать обещался. На имение родное поглядеть…
— Так разграбили имение-то ваше, Максим Карлович, - отмахнулся старик, - еще в семнадцатом и разграбили. Ничего там окромя здания, в котором сейчас сельсовет заседает, и не осталось.
— Ничего, старина – всё с лихвой вернём! Благодарю, Савелий, — Вебер отодвинул пустую тарелку и тяжело поднялся с лавки. — Устал я с дороги – сил никаких не осталось.
— Конечно, ваше благородие, конечно! — засуетился старик. — Сейчас постелю вам на кровати. А мы с парнем тут, на лавках, уляжемся…
— Не надо, Савелий, я тоже на лавке лягу, — начал было Вебер.
— Не обижайте старика, Максим Карлович! — замахал руками Савелий. — Я же о таком и не мечтал даже…
Вебер лишь устало кивнул, не став спорить.
— Ладно, Савелий, как знаешь.
Старик подхватил со стола керосиновую лампу и повёл немца «в горницу» — небольшую, но чистую комнатку за перегородкой. В углу стояла широкая кровать с коваными спинками, укрытая выцветшим, но добротным одеялом.
— Вот туточки и почивайте, Максим Карлович… А может в баньку сначала?
— Не… - мотнул головой немец. — Нет сил, давай завтра с утра… - И он рухнул, не раздеваясь, мордой в подушку.
— Пресвятая Богородица! – Перекрестился старик, ловко стаскивая с ног гауптманна сапоги. Но тот уже ничего не чувствовал – он крепко спал.
Мы вернулись назад к массивным лавкам во всю стену. Савелий притащил из сеней пару старых овчинных тулупов на подстилку, вместо одеял — грубые домотканые покрывала.
— Тут ложись паря, — указал он мне на лавку у окна, — а я — на этой лягу.
Я молча кивнул и устроился на жёстких досках. Старик погасил лампу, и в избе стало темно и тихо, только за стеной громко храпел Вебер. Я лежал с закрытыми глазами и думал, кто он, этот Савелий? На чьей он стороне на самом деле? Мне отчего-то казалось, что старик не так прост на самом деле, как хотел казаться. За этими думами я и не заметил, как заснул.
Разбудил меня тихий скрип половиц. Я тут же открыл глаза — в горнице еще было серо от предрассветного света, пробивавшегося сквозь оконце избы. Вебер уже оделся — застёгивал на ходу гимнастёрку и поправлял ремень. Савелий стоял у печи, протягивая ему узелок с хлебом и салом.
— Возьми, ваше благородие, в дорогу. Там, в городе, может, и перекусить негде будет — сами знаете, какое нонче время голодное…
— Спасибо, Савелий, но не надо. Надеюсь вернуться к вечеру.
Потом Вебер повернулся ко мне:
— Все понял, что я тебе вчера говорил?
— Понял, Максим Карлович, — хрипло ответил я, садясь на лавке и протирая глаза. — Сидеть в избе. Носа на улицу не совать.
— Вот и сиди, а Савелий за тобой присмотрит. Если всё пойдёт по плану — завтра переберёмся в город. Всё, прощаться не будем.
— Храни вас Господь, Максим Карлович, — тихо произнёс старик, перекрестив «молодого господина».
Вебер усмехнулся и вышел на улицу, хлопнув тяжёлой дубовой дверью. Я остался сидеть на лавке, глядя в пол и шевеля голыми пальцами ног. Савелий тоже молчал. Старик долго стоял у печи, тяжело опираясь рукой на её побеленный бок, и смотрел в окно, за которым уже начинало светать.
Потом он тяжело вздохнул, подошёл к столу, насыпал в чугунок крупы, плеснул воды, поворошил кочергой угли в печи.
— Ну что, паря, — наконец произнёс дед, не оборачиваясь. — Проспался?
— Проспался, дед, — ответил я, поднимаясь и подходя к жестяному рукомойнику, висевшему в углу избы над деревянным тазом.
Я бы с удовольствием умылся и на улице, но Вебер приказал туда носа не совать. Поэтому я умыл холодной водой лицо и отёрся чистым полотенцем, висевшим на гвозде рядом. Савелий тем временем поставил чугунок в печь, закрыл его заслонкой и, вытерев руки о фартук, уселся за стол напротив меня.
— Есть будешь? — Он пододвинул ко мне миску с вчерашней картошкой, которую вечером предусмотрительно накрыл чистым полотенцем. — Каша только к обеду поспеет.
Меня два раза приглашать было не нужно - я сел, взял ложку и принялся за еду. Старик молча смотрел на меня, подперев подбородок жилистой, узловатой рукой. Его взгляд был тяжёлым, изучающим.
— Ну что, паря, — наконец произнёс он, — рассказывай.
— Чего рассказывать-то, дед? — Я оторвался от миски и поднял на него глаза.
— Да про всё. — Савелий усмехнулся, но его усмешка вышла какой-то горькой. — Как под немцем жить думаешь? Ты ж неспроста вместе с барином сюда пришёл? Тоже считаешь, что ерманец для России благо?
Вот она, похоже, первая проверочка «на вшивость». Это Вебер, похоже, его попросил вывести меня на душевный разговор. И нужно ответить так, чтобы старик если и не поверил мне до конца, то хотя бы проникся.
— Даже не знаю, дед, что тебе ответить… - сделав кристально честные глаза, произнёс я. — Я просто жить хочу… Меня ведь комиссары вчера чуть не хлопнули. Ни за что, ни про что…
— Жить? — старик хмыкнул. — Думаешь, что под немцем жить легче будет?
— А под комиссарами тоже мне житья нет – под расстрел вчера подвели, только за то, что из окружения вышел. Ты ж как-то под немцем жил? Под этими своими, Веберами…
— Бароны хоть и природными немцами были, так своими, Рассейскими, - проскрипел старик. - За царя и отечество поколения свою кровушку лили, за то и уважал, и тоже верой правдой служил. – Я ведь с батюшкой его - Карлом Фридриховичем – ерманца немало штыком поколол. Егория мне за то дали, да не одного, а с бантом[1]. Я, паря, за Рассею-матушку воевал. Не за царя даже — за отечество, за землю нашу, за народ. А потом пришли они — красные. И перевернули всё с ног на голову...
Я молчал, понимая, что старикан мне сейчас изливает свою душу, на которой тоже нет никакого спокойствия. Слишком уж сложно для него сейчас всё закрутилось.
— А я ведь при бароне чуть не всю жизню провёл, - продолжал тем временем Савелий, — сына его – Максимку – чуть не с пелёнок опекал. У меня-то самого родни не осталось – вот я их своей единственной семьёй до поры считал…
Старик прошёл к буфету и вытащил стеклянный штоф с прозрачной жидкостью зеленоватого цвета и два стакана, которые поставил на стол. Наполнив стаканы по самый ободок, он подвинул один ко мне. По избе поплыл запах самогона, настоянного на каких-то душистых травах.
— Ненавижу я их, паря. Каждого красного ненавижу! – выпив, и занюхав самогонку куском зачерствевшего хлеба, произнёс старик. - И когда Максим Карлович говорит, что они конец свой близкий увидят — я искренне рад этому. Пора им получить по заслугам. Только вот какое дело, паря... — голос старика дрогнул. — И под немцами мне жить тоже не хочется.
— Почему, дед? — тихо спросил я. — Ты же сам сказал — красных ненавидишь. А немцы красных прогонят?
— Красных-то я ненавижу, — кивнул Савелий, - этого. — Но немцы-то кто? Чужаки! Они ведь не за Рассею воюют - им наша землица надобна. А как приберут нашу землицу к рукам – так всех нас под корень и вырежут.
Старик помолчал, потом усмехнулся — горько и безнадёжно. А ведь он по сути, угадал, какую участь русским готовили фрицы.
— Вот и думай теперь, паря: красные — свои, но кровопийцы. Ерманцы — чужаки, и кровушки русской прольют куда больше, помяни моё слово! И куды мне старику податься?
Я молчал, хотя мог много чего сказать ему на этот счет. Но тогда моя легенда рухнет. Может только этого старику и надо?
— Так что ты, паря, не думай, что я тебя не понимаю, — тихо произнёс Савелий. — Я всё понимаю. И за Максима Карловича я всей душой... И комиссаров бить готов… А вот смириться с тем, что ерманец на моей земле хозяйничать будет… Не по мне… - выдохнул он.
Старик поднялся, подошёл к печи и поворошил угли под чугунком.
— Так что думай сам, паря, за кого ты, — бросил он через плечо. — Только помни одно: на нашей земле только один хозяин настоящий. Не царь, не комиссар, не немец. А Бог. И перед Ним мы все — и красные, и белые, и немцы, и русские — равны. И спросит Он с нас по всей строгости...
На этом разговор и закончился. Мы молча выпили и закусили еще пару раз, и старик ушел во двор, предупредив, если хочу выспаться, чтобы шел на сеновал. Вход в него не виден с улицы, и меня никто не увидит. После еды и выпивки (дедов самогон оказался на редкость забористым) меня действительно разморило, и я поспешил воспользоваться советом старика – когда еще выдастся подобный случай?
После пары стаканов на мягком и душистом сене мир мгновенно поплыл и ушёл в спасительную темноту, где не было войны, только запах луговых трав и далёкий, едва уловимый перезвон церковных колоколов. Спал я крепко — последние дни вымотали так, как ни разу не выматывали в прошлой жизни.
А вот разбудил меня жестокий пинок по рёбрам. Я вздрогнул всем телом, но прежде чем успел сообразить, что происходит, чья-то крепкая рука ухватила меня за горло, а в висок уткнулось холодное дуло пистолета.
— Ну что, падла, добегался? — произнёс хриплый голос прямо у меня над ухом. — Встать! На колени! И руки… руки держи, чтобы я видел!
Я медленно, стараясь не делать резких движений, встал на колени. Сквозь щели в стенах сеновала пробивался солнечный свет, и в этом полумраке я разглядел двоих. Оба — в форме НКВД. Один — высокий, худощавый, с тонкими губами и холодными глазами. Второй — коренастый, с перебитым носом и рваным шрамом на скуле. Оба держали меня на мушках «ТТ».
Сердце пропустило удар. Вот оно — конец. Неужели Савелий сдал? Или просмотрел их появление? Или чекисты взяли в городе Вебера? Вопросов была масса, а ответов на них не было…
[1] «Егорий» (или «Георгий») — это самое популярное народное, разговорное название Георгиевского креста в Российской империи. В солдатской и казачьей среде эту награду любили, глубоко уважали и называли ласково: «Белый Егорий» (за цвет серебряного креста 3-й и 4-й степеней), «Егорий с бантом» (если крест был с ленточным бантом за повторный подвиг).