Сознание возвращалось рывками, с трудом пробивая себе дорогу сквозь густую вязкую темноту и звон в ушах, болезненно давящий на перепонки. Я хватанул воздух раскрытым ртом, в который тут же посыпалась сухая и горькая земля, смешиваясь с медным привкусом крови. Голова раскалывалась, а перед закрытыми глазами плясали яркие пятна.

Я осознал себя лежащим на боку, да и еще придавленным сверху чем-то тяжёлым и шершавым, похожим на бревно. А я приоткрыл глаза, стараясь, чтобы их не запорошило мусором – действительно бревно. А вокруг, судя по всему, был полный завал: земля, камни, щепки, осколки досок и комья сухой утрамбованной глины.

Земля подо мной опять вздрогнула - ещё один взрыв. Где-то совсем рядом разорвалась очередная авиабомба. Потолок нашей бывшей землянки, теперь превратившийся в груду разномастных брёвен, угрожающе скрипнул, просыпав на меня мелкий и колючий песок.

Я пошевелился — похоже, что меня неплохо так придавило бревном. Игнорируя вспышки боли в отбитых рёбрах, я уперся в бревно руками, но сдвинуть не смог. Неудобно, да и силёнок не хватает. Тогда тихо матерясь, я начал постепенно из-под него выкручиваться. Земля сыпалась в глаза, забивалась за воротник, но я не обращал внимания на эти мелочи.

Кожа местами сдиралась, но я не прекращал попытки освободиться. Рывок — и мне удалось освободиться. Я жадно глотнул пыльный и пропитанный порохом воздух и поднялся на ноги.

Вокруг было сумрачно – поднятая взрывом пыль стояла столбом. Я поискал глазами Вебера - в паре метров, там, где раньше стояли нары, возилась какая-то фигура. Фрицу «повезло» куда меньше, чем мне. На него рухнул не просто обломок перекрытия, а целый пролёт бревенчатой стены, на который сверху насыпалась куча земли.

Гауптманн пытался откопаться, но его правая нога была намертво зажата. Он хрипел, пытаясь сдвинуть пролёт - но тщетно. Но чертов фриц не сдавался – от того, сумеет ли он освободиться, зависела его жизнь. Очередной удар сотряс землю - бомбёжка продолжалась.

— Стой, не дёргайся! — хрипло крикнул я фрицу, перекрикивая нарастающий гул снаружи. — Сейчас!

Хоть я желал от всей души, чтобы гауптманн сдох, но он был нужен живым. Без него вся операция теряла всякий смысл. Я нашёл в завале более-менее крепкий обломок доски и подсунул его под бревно, используя как рычаг. А затем всем весом навалился на импровизированный рычаг.

— Тяни ногу! — рявкнул я.

Вебер, превозмогая боль, рванул конечность на себя – нога освободилась.

— Цел? — спросил я, отпуская доску. — Идти можешь?

— Выдержу, — стиснув зубы, бросил он, опираясь на мою руку и поднимаясь.

— Тогда валим! — Я рванул к пролому, где раньше была дверь.

Вебер, прихрамывая, но держась огурцом, последовал за мной.

Мы вывалились наружу, и тут же инстинктивно прижались к земле. Небо было затянуто чёрным маслянистым дымом, а рёв «Юнкерсов» резал уши, заглушая даже звон в голове.

Вокруг — сплошные воронки, рвущаяся земля, столбы огня и дыма. А прямо перед нами лежали мертвые тела часовых. Я не стал заострять взгляд на растерзанных взрывом останках – ребят жалко, но таковы реалии любой войны. — За мной! — выкрикнул я, хватая Вебера за рукав гимнастёрки.

Он запнулся за вывороченную взрывом каменюку, пробежал несколько метров на четырёх мослах, но вскоре поднялся на ноги и догнал меня. Мы петляли как зайцы, пригибая головы, а вокруг стонала и рвалась земля – бомбежка не прекращалась.

Спасительный лес приближался, но слишком медленно. Мы вломились в ближайшие кусты как раз в тот момент, когда немецкие бомбардировщики пошли на второй круг. Но ждать, когда они вновь щедро сыпанут воющей смертью с небес, мы не стали.

Лес сомкнулся за нами плотной стеной, оставляя позади рёв пикирующих «Юнкерсов» и гул взрывов. Но мы продолжали резво бежать, стараясь уйти подальше от расположения частей Красной армии. Ветви хлестали по лицу, колючие сучки цеплялись за одежду, но мы не останавливались.

Вебер, несмотря на поврежденную ногу, бежал следом за мной, тяжело дыша и прихрамывая, но не отставал. Мы петляли по оврагам, продирались сквозь густой подлесок, забираясь всё глубже в чащу. Силы покинули нас окончательно, когда солнце уже высоко встало над лесом.

В какой-то момент, выйдя на небольшую лесную полянку, мы наткнулись на ручей, вода в котором была кристально чистой. Не сговариваясь, мы рухнули на землю одновременно, приникая к воде. Я жадно глотал эту живительную влагу, временами захлёбываясь. Немец тоже не отставал - опустив лицо в ручей, он пил большими глотками, фыркая и отплевываясь.

Когда первая жажда была утолена, я откинулся на спину, глядя в клочок голубого неба меж верхушек деревьев. Грудь всё еще ходила ходуном, а в боку кололо, но сердце постепенно переставало заполошно колотиться, а дыхание выравнивалось.

Я скосил глаза на Вебера, который привалился спиной к большому замшелому камню. И он менялся на глазах – его выражение лица, и даже его поза – всё изменилось. Спина выпрямилась, плечи расправились - «сапёр Еремеев» исчез безвозвратно.

— Ты молодец, парень, — наконец произнёс он, - теперь ты живой и на свободе.

Даже голос его теперь звучал иначе. Исчез простецкий говорок, речь стала чёткой и правильной, выдавая прекрасное образование.

— Думаю, что пришло время нам познакомиться еще раз, Коля, - продолжил он.

— В смысле? - Я сел, старательно изображая недоумение.

— Никакой я не красноармеец Еремеев и не сапер, - он щелкнул ногтем по воротнику с петлицами. - Я - гауптманн немецкой разведки Абвера – Макс фон Вебер.

Ну, вот и настал момент истины, которую я и без его признаний прекрасно знал. Но отыгрывать удивление мне все же пришлось.

— Так ты... ты немец? — просипел я, добавляя в голос дрожь. — Но как же... Ты же по-русски… что не отличить…

Вебер — нет, теперь уже Макс фон Вебер — криво усмехнулся и прямо взглянул мне в глаза.

— Я более русский, чем многие из ваших еврейских комиссаров, — с презрением в голосе произнёс он. — Мой отец — барон Фридрих фон Вебер — обрусевший немец, если хочешь знать. Потомственный офицер, а несколько поколений моих предков служили верой и правдой царю и отечеству со времен Екатерины Второй! Наше имение было здесь – в Рославле. Представляешь? Я учился в гимназии, читал Пушкина и Лермонтова, как и все молодые дворяне в России, и до семнадцатого года ни разу не был в Германии… Так кто я, ответь: русский или немец?

Он помолчал, глядя куда-то сквозь меня, в своё далёкое прошлое. Затем он сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— В семнадцатом году пришли они… новые хозяева жизни… — Голос Вебера задрожал от ярости. — Они пришли в наш дом — в дом, который мой прадед построил ещё при Александре Втором! Пришли с револьверами и красными повязками. Отца едва не расстреляли во дворе, но нам удалось спастись каким-то чудом. Мы бежали из России, объятой огнём большевизма, как и тысячи других верных сынов Отечества. Сначала в Константинополь, потом в Мюнхен. Я вырос среди эмигрантов, среди тех, кто еще помнил великую Россию, и кто ненавидел большевиков всей душой. И я поклялся, что я вернусь, и комиссары, укравшие у меня всё – сильно пожалеют! Понимаешь, о чём я?

— П-понимаю… кажется…

— Нет, ты еще не понимаешь! - В глазах гауптманна загорелся фанатичный огонь. — Рейх непобедим! Всего за шесть недель мы почти дошли до Москвы - остались считанные сотни километров! Уже этой осенью Москва падёт, а ваш Сталин сбежит за Урал!

Ну-ну, было уже такое в нашей истории, достаточно вспомнить Наполеона, только вот закончилось все как обычно – нашими казаками на улицах Парижа. Так будет и на этот раз, уж мне ли не знать?

— Ты так думаешь? – произнёс я вслух.

Вебер присел на корточки передо мной, глядя прямо в глаза.

— Уверен! А ты посмотри на себя. Вон, хотя бы в воду – зеркала у меня нет.

Я наклонился к ручью, пытаясь разглядеть в бегущей воде своё отражение. Да, уж, вид у меня был весьма убогий: распухшая губа, запёкшаяся кровь из разорванной брови, багровый кровоподтёк на скуле, многочисленные царапины – но это уже последствия близкого разрыва авиабомбы.

— Тебя так отделали твои же распрекрасные «товарищи комиссары», — скривившись, с презрением произнёс немец. — Им на тебя плевать! Им на всех плевать! А все их красивые слова: «вся власть – народу», «заводы – рабочим», «земля – крестьянам», лишь звучные лозунги, задуривающие мозги обычным людям.

Я молчал, опустив голову, позволяя ему выплеснуть всю ту желчь и злость, которую он накопил за время эмиграции. Только надо не забывать делать вид, что на меня его слова действуют.

— Теперь слушай, и слушай внимательно! – он опять уселся на землю, прислонившись к камню спиной. – Предлагаю тебе уже осознанно мне помогать, перейдя на сторону великой Германии. А награда после победы над красными коммуняками будет высокой. Это я тебе обещаю. Ты пока подумай…

— А чего тут думать, - пожал я плечами, - снявши голову, по волосам не плачут.

— Так ты согласен? — спросил он.

— Яволь, герр гауптманн, — ответил я по-немецки. — Так, вроде, теперь надо?

Вебер едва заметно усмехнулся, удовлетворённо кивнул.

— Знаешь немецкий?

— В пределах средней школы, герр Вебер.

— Похвально. На этой земле за немецким языком будущее, - пафосно произнёс он. — Но пока – «герра Вебера» отставить. Общаемся только по-русски. И между собой, и на людях – город еще не взят нашими войсками. Я пока остаюсь Максимом Еремеевым. А как выправим новые бумаги – будет видно, как друг друга называть.

Мы ещё долго сидели у ручья, наслаждаясь прохладой и тишиной, которая казалась почти нереальной после утренней бомбёжки. Вебер сидел и молча смотрел на небо, лицо его было спокойным и невозмутимым – вражеский шпион отменно владел собой.

Я тоже отдыхал, стараясь выбросить из головы все мысли о собственной несостоятельности. Мне было поручено ответственное задание, и я в лепёшку разобьюсь, чтобы его выполнить. Голова у меня имеется, постараюсь не раскрыть себя раньше времени.

— А куда мы дальше? — осторожно поинтересовался я. – Сразу в город?

— Узнаешь, когда придём, — отрезал он, не глядя на меня. — Это не твоего ума дело, Коля. Твоё дело — слушаться и делать, что скажу.

Я кивнул, делая вид, что принял к сведению, где моё место. Где-то через час мы поднялись и двинулись дальше. Шли молча, Вебер уверенно ориентировался в лесу и двигался по одному ему известному направлению, даже не пытаясь советоваться со мной. Его нога, похоже, еще побаливала — он прихрамывал, но не останавливался.

— Скоро придём, — бросил он через плечо. — Ещё немного.

— Быстрее бы… — буркнул я вполголоса. — Жрать охота.

— Потерпишь! — отрубил он. – Сам уже которые сутки не жрамши! – перешёл он с высокого дворянского «штиля» на якобы понятный мне язык рабочих окраин.

Где-то через полчаса мы вышли к окраине леса. Впереди, в пологой низине, виднелась маленькая деревенька, в которой не было даже десятка изб.

— Что за деревня? – поинтересовался я. – На Рославль не очень-то похоже.

— Подол. Это самый пригород Рославля. Одна из деревень нашего родового поместья…

Я мельком взглянул в его глаза и увидел в них что-то странное – какую-то застарелую тоску и горечь.

— И что мы здесь потеряли? — спросил я.

— Я здесь многое потерял… — уклончиво произнёс он, так и не ответив на заданный вопрос. — Пока сиди тихо и наблюдай.

Мы залегли в густых кустах бузины, метрах в ста от деревни. Солнце уже садилось, и деревня постепенно погружалась в летние сумерки. Где-то мычала корова и залаяла собака. Местных жителей, как и домов в этой глуши кот наплакал, да и те в основном старики – они неторопливо копошились в своих дворах и огородах.

Обычная деревенская жизнь, словно войны и никакой нет. Мы наблюдали за жителями до самой темноты, но никакой опасности – военных, милиционеров или чекистов не увидели. Да и откуда им взяться в таком маленьком населённом пункте? У них, наверное, один участковый на десяток подобных деревень.

— Пошли! — наконец произнёс Вебер, выскальзывая из кустов.

— Куда?

— Вон к тому дому, — он махнул рукой в сторону деревни, - крайнему, с резным коньком. Видишь?

Я посмотрел — в самом конце деревни, чуть поодаль от остальных изб, стоял крепкий ухоженный дом за высоким забором. Резные наличники на окнах и фигурный резной конёк существенно выделяли его из остальных весьма убогих домишек.

— Что там? — спросил я.

— Узнаешь, — отрезал Вебер.

Я замолчал, понимая, что большего он мне не скажет - привык, видать, чтобы ему подчинялись беспрекословно. Мы дождались полной темноты. Луны этой ночью не было — небо было затянуто сплошными облаками. Мы крадучись двинулись к деревне, обходя избы огородами.

Вебер шёл впереди, уверенно прокладывая путь. Подойдя к забору указанного дома, немец остановился и приложил палец к губам.

— Не шуми! — прошептал он и ловко перемахнул через высокую ограду, я — следом.

Мы оказались в заросшем палисаднике, который хозяин слегка запустил. Вебер подкрался к окну дома и тихо постучал в стекло. Сейчас и узнаю, к кому мы пришли. Макс отошёл от окна и подошёл к двери, которая в этот момент резко распахнулась изнутри.

На пороге стоял старик - суровый, кряжистый, с взъерошенной густой бородой, основательно побитой сединой. В одной руке он держал старый обрез, в другой — керосиновую лампу, которая освещала его лицо, изрезанное глубокими морщинами.

— Какого хрена забыли у меня во дворе, господа хорошие? — хрипло произнёс он, не опуская обреза. — Шагайте отсель по-хорошему, пока не шмальнул...

Вебер шагнул вперёд, под свет лампы, и тихо произнёс:

— Здравствуй, Савелий… Не узнаёшь меня?

Старик замер, подслеповато прищуриваясь и подвигая свет поближе к лицу Вебера. А затем лампа в его руке дрогнула, а губы задрожали.

— Не может быть... — прошептал он, и голос его сорвался. — Не может быть...

Обрез в его руке опустился, едва не выпав, а старик продолжал смотреть на Вебера так, словно увидел привидение.

— Максимка… Максим Карлович... — выдохнул он наконец, и в этом обращении было столько благоговения, что я невольно насторожился. — Молодой барин... ваше благородие... Вы ли это?

— Я, Савелий, — тихо произнёс Вебер. — Я вернулся.

Старик вдруг дёрнулся всем телом, а по его морщинистым щекам покатились крупные слёзы.

— Батюшки... — прошептал он. — Не думал, что еще свидеться придётся… - Старик перекрестился. — А как же вы здесь... — прошептал он. — Ведь вас, если узнают…

— Значит, никто не должен об этом узнать, Савелий, — тихо произнёс Вебер. — А через несколько недель это уже не будет иметь никакого значения.

После этих слов старик выпрямился, насколько позволила его старческая сутулость, и вдруг, словно спохватившись, с подозрением оглянулся по сторонам:

— Ой, батюшки... Да вы не стойте на пороге – проходите-проходите, ваши благородия!

Он отступил в сторону, пропуская нас в дом, а я увидел, что руки его всё ещё подрагивают, а глаза не могут оторваться от лица Максима, словно старик боялся, что тот растает, как утренний туман.

— Савелий, — тихо произнёс Вебер, переступая порог. — С тобой еще кто живёт?

— Никого, Максим Карлович, — замотал головой старик. — Один я тут... С осьмнадцатого года как перст один… - Голос старика снова дрогнул, но он быстро справился с чувствами. – Ни одна душа не прознает, что вы здесь, молодой господин! А ежели кто из местных попробует вякнуть, так я сам тому шею сверну!