Когда Филипчук даже без озвучивания приказа ответил, что задача ему понятна, я понял, что товарищи из политсостава ни капли не сомневались, что я соглашусь на эту авантюру. И задание помполитруку - аккуратно набить мне морду – было поставлено сильно заранее, до моего согласия. Ну, и ладно, если удастся вытрясти из Вебера хоть какие-то сведения, это будет не зря.
Егор Фомич поднялся из-за стола и подошёл ко мне.
— В общем так, Николай, - произнес он, - с этого момента ты считаешься агентом особого отдела. Работать будешь под псевдонимом…
— Мастер огня, - неожиданно брякнул «батяня». – После моста под Сокольничами лучшего оперативного псевдонима для Коли не придумать.
— А что? – так же неожиданно согласился полковой комиссар. – Пусть будет «Мастер огня».
— А зачем всё это? – решил я на всякий случай провентилировать ситуацию. – Зашел-вышел, делов-то?
— Это на случай, если операция, так скажем, несколько затянется, - пришел на помощь своему начальству Фёдор Игнатьевич. – Ну, не поведётся сразу на нашу «подсадную утку» этот гауптманн. Может, придётся его еще немного помариновать и на допросе хорошенько «проработать», чтобы он понял, что некуда ему деваться. И дорога у него одна – к стенке. А ты - рядом в этот момент окажешься. Такой же, которого тоже, возможно, скоро к стенке поставят.
— Задачу уловил, мастер? – усмехнулся Егор Фомич.
— Уловил, товарищ полковой комиссар!
— Егор Фомич, - произнёс комиссар, - не на плацу. Да и задача у тебя сейчас совсем не по уставу. Но ты парень крепкий, неглупый, волевой, да и вообще –настоящий герой! Не передумал?
— Нет, Егор Фомич, - мотнул я головой.
— Тогда сейчас будет… немного неприятно, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Но… - Он развёл руками, - по-другому никак. Эта тварь фальшь за версту учует. Театральным гримом его не проведёшь. Надо наверняка - по-настоящему.
— Товарищ полковой комиссар, - укоризненно протянул я, - Егор Фомич, ну чего вы меня как барышню-институтку уговариваете! Мы еще мальчишками в кровь бились из-за сущей ерунды, а тут такое ответственное задание.
— Отлично! – кивнул полковой комиссар. — Зато будет убедительно: синяк, разбитая губа, ссадины.
Я согласно кивнул, другого ответа от меня всё равно не ждали.
— Тогда начинай, Филипчук, — комиссар отошёл в сторону, доставая папиросу.
Помполитрука шагнул ко мне, засучивая на ходу рукава гимнастёрки.
— Встаньте, товарищ, — коротко произнёс он.
Я поднялся с табурета. Филипчук, прищурясь, оглядел меня с ног до головы, словно прикидывая, куда лучше бить. Потом резко, без предупреждения, саданул меня кулаком в скулу — коротко, хлёстко, но без размаха. Голова дёрнулась в сторону, в скуле разлилась тупая, горячая боль. Из глаза сразу потекли слёзы — не от обиды, а рефлекторно.
Второй удар — в бровь, чуть выше глаза. Кожа лопнула, по щеке потёк тонкий ручеёк крови. Третий — открытый ладонью по губе. Губа тут же припухла, во рту появился медный привкус. Я думал, что на этом все, но Филипчука, похоже, понесло: четвёртый удар — короткий, прямо под дых.
Я «на автомате» ушёл с линии атаки, развернув корпус, и блокировав удар рукой. Филипчук, видимо, ожидал, что я согнусь, и потому по инерции подался вперёд, намереваясь добавить еще и вторым кулаком. Но я ему этого не позволил - я вам здесь не мальчик для битья - и крепкий кулак помполитрука лишь просвистел мимо. А во мне реально проснулся тот самый рефлекс, который в моей прошлой жизни вырабатывался годами тренировок, спаррингов и реальных драк не на жизнь, а насмерть. А еще взыграли чувства молодого парня, который в жизни тоже никому спуску не давал.
Тело Коли было молодым, быстрым, послушным, и мой опыт идеально лёг на эту молодую плоть. Филипчук уже замахивался для очередного удара, широко, «по-деревенски». Я резко шагнул ему навстречу — внутрь замаха, и коротко пробил ладонью в солнечное сплетение - получи.
Филипчук охнул, воздух из него вышел со свистом. Не давая ему восстановиться, двойка в корпус — слева и справа, коротко и жёстко. Второй удар пришёлся точно в печень, и помполитрука дёрнулся, складываясь пополам.
А дальше — техничная подсечка: правой ногой за его опорную ногу, левой рукой — толчок в плечо. Потеряв устойчивость, помполитрука отлетел к бревенчатой стене, основательно приложившись к ней спиной. После этого он медленно осел на земляной пол. Установившаяся в землянке тишина нарушалась лишь нашим тяжелым дыханием.
Егор Фомич медленно отнял папиросу изо рта и посмотрел на меня с таким выражением, каким смотрят на что-то совершенно непредсказуемое. Остальные командиры подскочили на ноги – они тоже не ожидали от меня подобной прыти с применением системы рукопашного боя. А то, что я знаком с этими приёмами не понаслышке, они увидели своими собственными глазами.
— Быстро сели все по местам! — рявкнул полковой комиссар. — А ты, Коля, успокойся, и тоже садись!
Я разжал кулаки. В скуле всё ещё пульсировала тупая боль, из разбитой брови сочилась кровь, но всё это были сущие мелочи. Филипчук сидел на полу и тряс головой. Лицо у него было ошарашенным, но не злым — скорее, удивлённым. Он моргал, пытаясь сообразить, что это сейчас было.
— Товарищ помполитрука, — произнёс я спокойно, протягивая Филипчуку руку и помогая подняться, — без обид, но ты мне чуть челюсть не сломал. А она мне дорога. Да и что-то ты разошёлся…
— Согласен, что-то разошёлся ты Филипчук, - повторил мои слова полковой комиссар.
Филипчук поднялся на ноги, потирая бок, оправил гимнастёрку и… потупился.
— Оказия вышла, товарищ полковой комиссар, — пробурчал он, не поднимая глаз. — Забылся. Привычка…
— Привычка? — эхом повторил Егор Фомич. — Ты это брось, Филипчук! Забылся он... Чуть агента нам не покалечил к чертям собачьим!
— Да он и не покалечил бы, товарищ полковой комиссар, — неожиданно подал голос Ким, который уже успел оценить ситуацию. — Вы же видели, как он его положил? Интересная техника, я боксом занимался… Но это не бокс... Это что-то более эффективное, боевое…
— Ну ты даёшь, Сиротинин, — качнул головой Егор Фомич, пряча папиросу обратно в пачку. — Я думал, ты артиллерист. А ты, оказывается, ещё и боец-рукопашник.
— Так я ж говорил, товарищ полковой комиссар, — пожал я плечами, — мальчишками в кровь бились…
— Понял, товарищ полковой комиссар! — Понятливо кивнул помполитрука.
Он ещё раз виновато посмотрел на меня — теперь уже без тени агрессии, скорее, с уважением — и вышел из землянки, прикрыв за собой дверь.Егор Фомич подошёл ко мне ближе, внимательно осмотрел моё лицо.
— Ну что, боец, терпимо?
— Нормально, — ответил я, сплёвывая кровь в сторону на земляной пол. — Губа опухает, разбитая бровь течёт, скула ноет. По-моему, в самый раз для убедительности?
Вот теперь Егор Фомич не сводил с меня цепкого взгляда, в котором я разглядел «искры» сомнения и недоверия.
— Скажи-ка мне, «Мастер огня»… — тихо, почти ласково начал он, и от этого ласкового тона у меня по спине пробежал холодок. — Или лучше тебя теперь называть «Мастером кулака»? – Подозрения в голосе комиссара проявились куда ощутимее. - Откуда у простого артиллериста такие познания в рукопашном бою? Филипчук у нас малый не промах, а ты его уложил так, словно всю жизнь только этим и занимался. Я такое только на тренировках специальных агентов НКВД видел.
— Действительно, Николай, - подключился комбат, - даже я не знал, что ты так умеешь.
Я почувствовал, как внутри всё похолодело – вот это прокол. Рефлексы, выработанные десятилетиями тренировок в моем прошлом, идеально наложились на физику Коли, но вот подобного опыта у самого парня быть не могло в принципе.
Я лихорадочно начал перебирать в уме варианты очередной «легенды», ныряя в архивы Колиной памяти, которые начали стремительно мелькать у меня в голове. Мне нужно было срочно придумать что-то, что не противоречило бы «анкетным данным» моего реципиента.
И история, снабженная дополнениями уже из моей памяти, начала постепенно оформляться в моём сознании в стройную картину. Детство и юность Коля провел в Орле. У его отца - Владимира Кузьмича - обычного рабочего вагоноремонтного завода, был друг - бывший военный, служивший долгое время на Дальнем Востоке.
И этот человек - дядя Степа, как якобы я его называл в тридцатых, лично знал Василия Ощепкова и занимался у него «приёмами рукопашного боя». В моем времени имя Ощепкова, создателя самбо, было на слуху, а вот уже в конце тридцатых про него предпочитали не говорить вслух, да и сама «японская борьба» в СССР находилась в опале.
Похоже, история сложилась. Я тяжело вздохнул, вытирая кровь с разбитой губы рукавом.
— Товарищ полковой комиссар... — начал я тихо, стараясь, чтобы в голосе зазвучали нужные нотки — стыд, страх и явная горечь. — Это... это действительно не армейская наука. И не бокс...
— Продолжай, товарищ старший сержант, - произнёс Егор Фомич, закуривая очередную папиросу.
Я быстро, четко и коротко озвучил только что придуманную «на коленке» версию про друга семьи – дядю Стёпу, ученика Василия Ощепкова, который и начал учить десятилетнего Колю «хитрым японским приемам». Сначала, как игре, а затем и серьёзнее.
Так продолжалось до тех пор, пока не пришел тридцать седьмой год, и дядя Стёпа исчез из жизни подростка Коли. Но заниматься Коля не бросил – несколько лет занятий не прошли даром – дальше он развивался как боец-рукопашник уже в одиночку. И тайно.
— Понятно… — произнёс батальонный комиссар Фёдор Игнатьевич и замолчал.
Тема тридцать седьмого года в сорок первом была... скажем так, не самой удобной для обсуждения. Любой намек на «ошибки руководства» мог аукнуться кому угодно. Егор Фомич переглянулся с Фёдором Игнатьевичем.
А я понял, что попал в точку – моя легенда была идеальной. Она не только объясняла мои навыки, но и делала любую проверку абсолютно невозможной на данный момент: «учитель» репрессирован в тридцать седьмом, а город Орел, судя по моему знанию истории, очень скоро окажется в зоне оккупации.
— Понятно, — наконец сухо произнес и Егор Фомич. —Знаешь, Коля, мне сейчас кажется, что нам с тобой очень и очень повезло…
Вошедший в этот момент младший политрук притащил тазик с окровавленным тряпьём. Но рубашка моя уже была и без того заляпана сочившейся из разбитой губы и брови. Рубаху на мне ловко порвали в нескольких местах, и через пять минут я выглядел так, словно меня действительно несколько часов «ломали» отмороженные особисты.
«Батя», покачав головой, произнес:
— Ну и рожа у тебя…
«Шарапов[1]», - мысленно добавил я на автомате.
— Теперь главное, чтобы Вебер тоже поверил, — отозвался я уже вслух, прикоснувшись пальцами к распухшей губе.
Егор Фомич встал, подошел ко мне вплотную и внимательно оглядел.
— Готов, «Мастер огня»? – спросил он, оставшись довольным от увиденного.
— Готов! – У меня не было ни капли сомнений.
— В общем, Коля, - он положил руку мне на плечо, - ты должен стонать, бредить, жаловаться и на чём свет нас всех проклинать. Скажешь, что тебя заставляли подписать признание, что ты немецкий шпион, и всё такое прочее… Ты умный парень, знаешь, как и что сказать. Не забудь сообщить, что красным комиссарам все равно — они расстреляют тебя завтра или послезавтра. Вебер должен понять, что нам плевать на доказательства, что нам нужны «козлы отпущения» и «галочки» для отчетов.
— Я всё понял, товарищ полковой комиссар.
— Если он заговорит, - подключился и Фёдор Игнатьевич, - если предложит бежать или еще что-то — поддерживай игру. Вытягивай как можно больше информации. Куда бежать? Кто встретить? Что нужно будет делать? Ну… удачи, тебе, Николай. Знаю, что могу на тебя положиться. И... прости за разбитое лицо.
— Ничего, товарищ полковой комиссар, — криво улыбнулся я, и из разбитой губы снова потекла кровь. — На войне как на войне.
— Конвой! – заорал батальонный комиссар. — Увести!
Дверь открылась, и двое крепких бойцов, появившихся в блиндаже, взяли меня под руки. Как только меня вывели из штабного блиндажа, я тут же повис у них на руках – для пущей убедительности. Утренний воздух ударил в лицо прохладой и запахом сосны, но мне было не до природы. Адреналин снова начал закипать в крови.
Меня притащили к той самой землянке, где я сидел вчерашним днём. Часовой открыл тяжелую дверь. Внутри было темно, рассвет только-только разгонял утренний полумрак, но я заметил гауптманна Вебера, он же «сапер Еремеев», валяющегося на нарах.
Он поднял голову, когда меня грубо толкнули внутрь, и я тяжело рухнул на земляной пол, издав тихий, хрипящий стон. Дверь захлопнулась, мы остались вдвоем. Я лежал, не шевелясь, уткнувшись лицом в землю, и ждал. Ждал, когда Вебера проймёт, и он, наконец, начнёт меня расспрашивать.
Едва дверь захлопнулась, гауптманн соскочил с нар и оказался рядом со мной. Он опустился на колени и тронул меня за плечо. Ну что, понеслась душа в рай?
— Братишка! — выдохнул он мне в ухо, и я услышал в его голосе неподдельную тревогу. — Ты живой, а? Чего они с тобой сотворили, изверги?
Он осторожно, почти бережно, перевернул меня на спину. Вид у меня, надо признать, был тот ещё. Филипчук со своим «визажем» постарался на славу: губа распухла, из разбитой брови всё еще подтекала кровь. А разорванная рубаха на груди была буквально пропитана тёмными бурыми пятнами.
— П-помоги... — простонал я, стараясь, чтобы голос дрожал и срывался. — Вдохнуть нормально не могу...
Вебер тут же подхватил меня под мышки и помог сесть, прислонив спиной к бревенчатой стене.
— Сейчас-сейчас, браток, — бормотал он, суетясь вокруг меня. — Сейчас я тебе помогу... Ты держись, слышишь? Не вырубайся! – слегка тряхнул он меня, когда я закатил глаза. - Держись!
— Не… могу… Плохо… мне… - Продолжал я отыгрывать свою роль.
— Слушай... — тихо произнёс гауптманн, наклонившись ко мне так близко, что я чувствовал его дыхание. — Слушай меня, старичок. Ты слышишь меня? – И он опять меня слегка тряхнул.
— С-слышу... — выдохнул я, старательно имитируя человека, которому каждое слово даётся с трудом.
— Что с тобой? — Его голос стал ещё тише, почти шёпотом. — Почему тебя так избили? Что им нужно было от тебя? А с бойцами Матвеича что? – Как из рога изобилия посыпались на меня вопросы диверсанта.
Я медленно, с видимым усилием, произнёс:
— С Матвеичем… всё… хорошо, как и с его… бойцами… Повезло… А мне, похоже, нет… Особисты не поверили… Били… Долго и больно били…
— И... — Вебер непроизвольно сглотнул, похоже, его начало постепенно пронимать. — И что они хотели?
— Чтобы я... — Я сделал продолжительную паузу – мне ж хреново, твою медь. — Чтобы я подписал... что я шпион. Немецкий.
— И ты... подписал?
— Не сразу… а к-куда денешься... — хрипло выдохнул я. — Иначе били бы еще… Они мне не верили… всему, что я рассказал – не верили... Им всё равно... Им главное перед начальством выслужиться, что они предателей-диверсантов ловят... А кто ты на самом деле – им плевать... Похоже, расстреляют меня не сегодня-завтра…
— Вот суки! — выругался он. — Нет простому солдату житья от этих комиссаров. Этак и меня они под пулю подведут.
— И тебя могут, браток... Мы же вместе… из окружения выходили... Значит, и ты... того... такой же… как я…
Вебер вскочил на ноги и начал нервно шагать по тесной землянке — три шага в одну сторону, три в другую. Больше тут не разгуляешься. Я наблюдал за ним краем глаза, стараясь не шевелиться — изображать полумертвого надо было до победного конца.
Он резко остановился и повернулся ко мне. Стало ясно – фриц поверил, что загнан в угол и нужно срочно принимать решение. Однако в его глазах, против моего ожидания, совершенно не было паники — там присутствовал лишь лихорадочный и отчаянный блеск.
— Слушай меня, братишка, — произнёс он быстро, тихо и очень серьёзно, присев рядом со мной на корточки. — Ты жить хочешь?
[1]На самом деле фразы «Ну и рожа у тебя, Шарапов!» в фильме Станислава Говорухина «Место встречи изменить нельзя» не существует — Жеглов говорит: «Ну и рожа у тебя, Володя!» и «Ну и видок у тебя, Шарапов».