В блиндаже повисла такая тишина, что было слышно, как жужжит под потолком залетевшая пчела и где-то далеко, на передовой, ухает тяжёлая артиллерия. Комиссар медленно отложил в пепельницу дымящую папиросу. Его тяжёлый, навыкате взгляд едва не просверлил меня насквозь.

Но в этом взгляде, к моему облегчению, совершенно не было удивления — только ледяная и профессиональная настороженность чекиста, который за свою жизнь видел столько предателей и шпионов, что перестал верить даже собственной тени.

— Ты понимаешь, старший сержант, — тихо и почти ласково произнёс особист, — что сейчас произнёс? Агент вражеской разведки прямо у нас в расположении?

— Понимаю, товарищ батальонный комиссар, — твёрдо ответил я. — Стал бы я попусту воздух сотрясать, если бы не был уверен.

Капитан Ким настороженно подался вперёд:

— Коля, ты сейчас серьёзно?

— Более чем, товарищ капитан.

Особист поднял из пепельницы отложенную папиросу, но она уже прогорела. Тогда он вновь потянулся к пачке и раскурил очередную.

— Прикинем логически, кто бы это мог быть? – выпустив в потолок струю дыма, произнёс батальонный комиссар. – За людей старшины Дорохова я уверен – наши. Остаётся только Еремеев - он же вместе с тобой и группой Дорохова из котла выходил… Других кандидатов у меня нет.

— Не Еремеев он, товарищ батальонный комиссар, — качнул я головой. — И не сапёр даже - это гауптманн Абвера по фамилии Вебер…

Особист глубоко затянулся и посмотрел на меня с прищуром:

— Даже так? А вот отсюда подробнее – с чего ты так решил?

Я глубоко вдохнул, собираясь с мыслями. С чего бы начать? Да чего там - с самого начала и начну.

— Вы его сапоги видели? — Я сделал паузу, глядя прямо в глаза комиссару.

Особист поднял одну бровь:

— Сапоги? А при чём тут сапоги?

И, зацепившись за эти самые псевдо-советские сапоги абверовского засланца, я постепенно раскрутил всю цепочку своих приключений. По мере моего рассказа лицо батальонного комиссара «светлело», озаряясь радостной улыбкой, словно у ребенка, которому наконец, купили долгожданную игрушку.

А азарт в выпуклых глазах особиста превысил все мыслимые и немыслимые пределы – еще бы, только что я ему на блюдечке с золотой каёмочкой подал целого гауптманна немецкой разведки. Только вот как его умело выпотрошить, выбить необходимую информацию, я не знал.

Ну, и ладно, думаю, что особисты тоже не даром свой хлеб жуют – расколят этого засланца. Он не первый и не последний в их практике. Когда я закончил свой рассказ, Фёдор Игнатьевич медленно затушил в пепельнице папиросу, счет которым я уже давно потерял. Затем он побарабанил пальцами по столу и несколько секунд молча смотрел в потолок блиндажа, словно там были написаны ответы на все его вопросы.

— Значит гауптманн... — наконец тихо произнёс он, скорее для себя, чем для нас. — Целый гауптманн Абвера заслан к нам под видом рядового сапёра? Как-то не клеится всё это…

Капитан Ким настороженно подался вперёд:

— Фёдор Игнатьевич, ты что, не веришь Николаю? Да я за него, как за себя поручусь! Если он говорит – значит, так и было!

— В том-то и дело, что верю я ему… — после небольшой паузы произнёс комиссар. — Но вся беда в том, товарищи, что просто прищучить этого гада — это даже не полдела. Долго ли умеючи к стенке поставить? А? То-то же! А вот самое главное и самое сложное — понять, зачем он нам сюда так стремился?

Особист поднялся из-за стола и подошёл к карте, висевшей на стене блиндажа.

— Простой сапёр-красноармеец, говорите? — Комиссар резко повернулся ко мне. — А вы задумывались, товарищ старший сержант, зачем Абверу понадобилось целого гауптманна — кадрового офицера-разведчика, которые у них и без того на вес золота — обрядить в гимнастёрку рядового сапёра — и в грязь, в болото, под пули на переправе...

Я молчал, понимая его правоту и ожидая продолжения, а комиссар прошёлся по блиндажу, заложив руки за спину.

— Даже обычного завербованного и подготовленного предателя — и того стараются сберечь по возможности. Не суют его в самое пекло – прекрасно представляя, сколько времени занимает эта самая подготовка опытного агента. А тут — целый гауптманн! Капитан, по-нашему.

— Значит, перед ним поставлена такая задача, которую только он и сможет выполнить, - продолжил я его мысль, потому, что думал подобным же образом.

— И задача эта — может быть стратегическая! – выдохнул особист. - От чего весь фронт пошатнуться может…

Он остановился, посмотрел на капитана Кима:

— Но почему простой сапёр? Не понимаю…

— Так спрос с обычного красноармейца, выходящего из окружения, куда как меньше, чем с командира, - произнёс я.

— Считаешь, что так легче просочиться?

— Да.

— А почему сапёр?

— Ну, так мы сейчас вовсю мосты подрываем, дороги минируем, переправы за собой уничтожаем. Чтобы фрицы не могли быстро продвигаться.

— Вот именно! — кивнул комиссар. — Мосты, переправы, дамбы, склады боеприпасов... — Он снова задумался. — А если нет? Если их здесь уже целая группа? Тогда этот гауптманн мог бы стать её фактическим командиром...

Он снова подошёл к столу, сел на ящик — теперь в его взгляде читалась настоящая тревога.

— Ну, и вопросы ты нам задаёшь, Фёдор Игнатьевич? – усмехнулся комбат. – Не позавидуешь твоей службе… Слушай, мы, наверное, пойдем – не будем тебе мешать.

Комиссар вновь раскрыл записную книжку и начал что-то быстро писать.

— Да-да, идите – старший сержант Сиротинин свободен… Только это… - Он поднял голову и посмотрел на нас обоих. — Товарищ старший сержант, постарайся в ближайшее время никуда из части не отлучаться – возможно, у нас появятся еще вопросы.

— Есть никуда не отлучаться из части, товарищ батальонный комиссар! – отчеканил я, поднявшись на ноги.

— Не переживай, Фёдор Игнатьевич – я прослежу, - улыбнувшись произнёс капитан Ким и, надев фуражку, козырнул особисту.

Я хотел последовать его примеру, но вовремя понял, что в гражданском, да еще и без головного убора.

— Вот, держи свой комсомольский билет, товарищ старший сержант, - протянул мне серую книжечку батальонный комиссар, на том мы и расстались, можно сказать, полюбовно.

— Ну, что ж, товарищ старший сержант, — произнёс Ким, оказавшись уже на улице, — похоже, особисты теперь будут меня ещё долго дёргать. Готовься…

— Да ладно, товарищ комбат, — махнул я рукой, — Фёдор Игнатьевич, вроде, мужик справедливый. Видно, что за общее дело болеет. А что он меня так резко в оборот взял, так по-другому иного диверсанта и не пронять. Из иного говнюка, чтобы сведения выбить, так извернуться надо… Честно говоря, не завидую я ему. Вот ни разу не завидую!

— Вот тут я с тобой совершенно согласен. Для нас всё, как на ладони – вот они мы, а вот он враг. А у него матёрые волчары в овечью шкуру рядятся, да под наших ребят маскируются, твари! Возьми их, раскуси… - И он тяжело вздохнул. – Ладно, пойдем, наши тебя поди заждались уже.

Мы двинулись по дороге, ведущей от блиндажа особистов к месту расположения остатков 55-го стрелкового полка бывшей 17-й стрелковой дивизии, который теперь входил в состав 6-й стрелковой дивизии. Солнце уже почти село, уступив место длинным летним сумеркам.

Дышалось на удивление легко, несмотря на ветер, несущий откуда-то запах гари. Где-то вдалеке, за горизонтом, ухала артиллерия — глухо и размеренно, наши невидимые коллеги подкидывали фрицам смертельные подарочки. А то, что работают именно наши пушки, слух, оставленный мне «в наследство» реципиентом, безошибочно идентифицировал.

— А полк-то наш сейчас как? — спросил я. – Тяжело пришлось под Кричевом?

— Да какой там полк, — Ким обречённо махнул здоровой рукой. — Слёзы одни... — Он запнулся, и я понял, что ему тяжело об этом говорить. Но ты, Коля, теперь тоже с нами. Живой, чёрт возьми, живой!

Он хлопнул меня по плечу. Я молча кивнул, чувствуя, как к горлу подступает ком. Хоть я и не знал лично этих людей, чувства Николая вновь накрыли меня с головой – многие из тех бойцов, с которыми он нёс свою службу, с которыми вместе ел из одного котелка, вместе печалился и радовался… их уже нет.

Наконец мы добрались до березовой рощи. Сквозь белёсые стволы деревьев виднелись окопы, блиндажи и, конечно же, замаскированные сетками пушки. На опушке, под раскидистой берёзой, сидели прямо на вытоптанной траве несколько бойцов. Одни чистили оружие, другие курили, глядя на потрескивающий рядом костерок, а кто-то и вовсе спал, свернувшись калачиком у корней дерева.

Ким уверенно повёл меня сквозь берёзовую рощу, и через пару минут мы вышли к расположению нашего батальона, к которому в усиление и была когда-то придана моя артбатарея. Один из бойцов — чернявый и худощавый, с выдающимся «орлиным» носом настоящего горца — поднял голову и прищурился, разглядывая нас. Затем его глаза расширились, и он медленно поднялся на ноги.

— Товарищ капитан... — произнёс он, и голос его дрогнул. — Вы... вы кого привели?

Ким усмехнулся, отступая в сторону и жестом показывая на меня.

— А ты не узнаёшь, Григорян? Неужели он так изменился за несколько дней?

Боец, которого комбат назвал Григоряном, замер. Он смотрел на меня так, словно увидел настоящее привидение. Его губы шевелились, но слов не было слышно. Затем он медленно и неуверенно шагнул вперёд, не моргая вглядываясь в моё лицо.

— Товарищ старший сержант? Коля? — наконец прошептал он. — Коля Сиротинин?

— Я, Арам…

— Братцы! — неожиданно во всю глотку заорал Григорян, отрываясь от меня и разворачиваясь к остальным бойцам. — Товарищ старший сержант живой! Коля Сиротинин живой!

И тут началось такое, что я даже испугался. Бойцы, сидевшие у костра, вскочили на ноги. Кто-то заорал, кто-то засмеялся, кто-то оглушительно свистел, некоторые просто стояли, хлопая глазами.

— Колька?! — заорал крепкий мужик с лычками старшины, подбегая ко мне. — Колян, ты ли это?

— Я, Ваня, я! — Не успел я опомниться, как этот мужик схватил меня в охапку и сжал в объятиях.

— Живой, чёртов Сирота! Живой! — орал он, а мои кости хрустели. — Братцы, Колька живой! Качай его, братцы!

Меня подхватили другие руки, и я неожиданно оказался в воздухе, окружённый кричащими, смеющимися, плачущими от радости бойцами. Кто-то тискал меня, кто-то хлопал по спине так, что дух захватывало, кто-то просто стоял рядом и тупо улыбался во весь рот. Признаюсь честно, такого приёма я совершенно не ожидал.

Похоже, Коля, выживший там, где выжить было невозможно, поднял моральных дух бойцов на недосягаемую ранее высоту. Он, как будто, доказал своим однополчанам, что даже в таких, казалось бы, совершенно безвыходных ситуациях, можно бить врага, и бить успешно. Он одним своим присутствием воодушевлял своих однополчан на новые подвиги и свершения.

Рядом с толпой красноармейцев, подкидывающей меня в воздух, неподвижно стоял один человек. Я сразу его узнал.

— Серёга... — выдохнул я, чувствуя, как сердце сжимается от боли и радости одновременно.

Чувства моего нового тела сработали совершенно без моего участия, ведь лично я был не знаком с лучшим другом Николая. Да, это был он - Серёга Петренко, тот самый, с которым Коля ходил за продуктами к сёстрам Вержбицким. И он тоже выжил в круговороте боёв и отступлений первых дней войны. Он стоял передо мной — худой, нескладный, с перебинтованной головой, но живой. Я видел, как в его глазах борются между собой недоверие, шок и радость.

— Коля... — прочитал я по его шевельнувшимся губам. — Живой… Живой! — заорал Серёга, пробиваясь ко мне сквозь толпу. — Я ж тебя похоронил уже!

— Серёга, брат! — Меня, наконец-то, поставили на землю, и я бросился к другу.

Мы с ним столкнулись, а затем обнялись. Серёга что-то орал мне в ухо, но обступившая нас со всех сторон гомонящая толпа не давала ничего разобрать. Меня теребили, что-то спрашивали, я отвечал, как мог. Сначала я опасался, что меня раскусят, ведь я — не совсем Коля Сиротинин, только похож на него. Но никто этой подмены не заметил. Однополчанам было достаточно того, что я жив.

— Братцы! — заорал вдруг Ваня. — Спирт! Где спирт? Такое счастливое возвращение обязательно надо отметить!

— Я мигом сбегаю! — вызвался один из бойцов, встретивший меня первым – Арам Григорян. Он быстро унёсся куда-то в сторону блиндажей и палаток.

— Молодец, Серёга, — подойдя к другу, я хлопнул его по плечу, и мы обнялись. — Молодец, дружище, что тоже уцелел!

В этот момент из-за деревьев выскочил боец-гонец, который смотался за спиртом. В руках он держал несколько фляжек:

— Есть! — заорал он, подбегая к нам. — Спирт!

— Молодец, Григорян! — рассмеялся Ваня, выхватывая фляжку у него из рук. — Кружки товь!

— Эй, эй, эй! Ребятки! — раздался строгий голос капитана Кима. — А ну-ка стойте! Кто это вам разрешил выпивать?

Бойцы развернулись к комбату, про которого в суете все забыли.

— Това-а-арищ капитан… — протянул Ваня, — ну мы ж... мы ж по три капли всего – не в ущерб службе. Колька же живой... Эту радость надо отметить, как полагается…

— Я тоже рад, товарищ старшина, — улыбнулся Ким, посмотрев на меня, на счастливые лица бойцов, а затем махнув рукой. — Ладно, чёрт с вами! По чуть-чуть не грех!

— Ура! — заорал старшина. — Ура товарищу комбату! И притащите кружку командиру, черти полосатые!

Как по мановению волшебной палочки появились кружки, и Ваня ловко разлил по ним спирт.

— Ну, товарищ старший сержант, — произнёс Николай Андреевич, стукая краем своей кружки о мою. — За то, что живой! И за нашу победу!

— За победу!- Я залпом выпил спирт, он обжёг горло, но я даже не поморщился. В груди разлилось тёплое, приятное чувство.

После этого я немного помылся в наспех устроенной в землянке бане, простирнул вещички – «лишней» формы для меня в части не оказалось – обоз с обмундированием не добрался до нынешнего места дислокации. Так что пришлось пока ходить в штатском. Я натянул на себя мокрую, но выстиранную одежду – благо, лето на дворе, и вернулся к костру.

Посиделки у костра затянулись до самой темноты. Спирт, как водится, быстро закончился — нам хватило-то всего по чуть-чуть, по четверть кружки, но и этого оказалось достаточно, чтобы разговоры стали ещё оживлённее. Кто-то притащил из землянки котелок с остатками вчерашней каши, кто-то — кусок хлеба и пару луковиц. Словом, накрыли поляну, как говорится, кто во что горазд.

А разговоры, надо сказать, были о серьёзном. Бойцы, обступив меня со всех сторон, наперебой рассказывали, как они отступали от Кричева, как дрались в эти страшные июльские дни. Вспоминали, как тяжело пришлось в первые дни войны.

— А помнишь, Коль, как мы в обход Могилёвского котла прорывались? — Ваня-старшина, тот самый, что первым меня обнял, подбросил в костёр сухую ветку и задумчиво посмотрел на огонь.

— А как нас фриц под Усушеком чуть не зажал? — вставил Арам Григорян, ловко орудуя консервным ножом, вскрывая банку тушёнки. — Я тогда ещё подумал — всё, конец. Ан нет, отбились тогда. И под Кричевом прорвались…

— Прорвались-то прорвались, — хмуро отозвался Серёга, — да какой ценой? Половина полка там осталась. Половина, Колька!

Серёга замолчал, глядя в огонь. Я молчал тоже - чувства Николая снова накрыли меня с головой.Резала как по живому боль утраты боевых товарищей, щемила в груди горечь отступления и застилала глаза неистовая злость на грёбаных фрицев, что приперлись на мою землю. Ну, ничего, тут мы вас всех и закопаем - землицы нашей вам хватит на всех!

У костра шутили и звучал весёлый смех. Фронтовой юмор, без которого на передке и не выжить. Я слушал их, улыбался, изредка вставляя реплики — благо, память Коли подкидывала мне нужные имена, лица, смешные случаи из общей службы.

И я, совершенно незаметно для себя, почувствовал себя неразрывной частью этого спаянного войной солдатского братства. Не просто попаданцем, вселившимся в тело Коли Сиротинина, а настоящим однополчанином и боевым товарищем этих людей.

Когда костёр начал гаснуть, а разговоры — стихать, Ваня поднялся и потянулся: — Всё, братцы, расходимся! Смена часовых — по плану. Остальным — отбой. Хрен его знает, что нам завтра немцы устроят?

Бойцы послушно, хоть и нехотя, расходились. Одни побрели к землянкам и палаткам, другие устраивались прямо у костра, подстелив на землю шинели. Серёга тоже ушёл, указав на землянку, где я могу устроиться на ночь, а я остался ещё немного посидеть у догорающего костра.

Смотрел на огонь, слушал, как где-то вдалеке ухает артиллерия, и думал о том, как же странно устроена жизнь. Ещё неделю назад я был совсем другим человеком, проживающим совершенно в другом времени, а теперь я здесь в 41-м…

Наконец я поднялся и побрёл к землянке, выспаться, действительно было необходимо.

Внутри было темно, а вокруг витал крепкий запах портянок. Но мне было на это плевать - найдя подходящее местечко, я устроился на нарах, завернувшись в чью-то оставленную шинель, и почти мгновенно провалился в сон.

Мне показалось, что я только-только смежил веки, как кто-то резко тряхнул меня за плечо.

— Сиротинин! Вставай!

Я мгновенно открыл глаза и сел. В тусклом свете керосиновой лампы надо мной склонился знакомый худощавый парень с перевязанной головой. Младший политрук. Тот самый, что «принял» меня вместе с группой Матвеича, когда мы вышли из леса.

— Вставай, Сиротинин, — повторил он. — Тебя полковой комиссар к себе требует.