Под конвоем нас сопроводили к какой-то землянке, расположенной чуть в стороне от основного расположения части. Завели внутрь, закрыли за собой дверь и оставили подле неё часового. Землянка оказалась тесной, сырой и сделанной на скорую руку.
Убогий интерьер был мне до боли знаком, как, впрочем, и любому бойцу, кому довелось провести немало времени на передке. Хоть и пробежали десятилетия между этой войной и той, о которой я никак не мог вспомнить, но военные землянки так и не изменились.
Пахло здесь влажной землей, дешевым табаком-махоркой и легко узнаваемым кисловатым запахом человеческого пота и немного кровью. Теперь вот, с нашим здесь заключением, будет еще благоухать и Душатинской трясиной. Но, к счастью, мы к этим ароматам успели принюхаться.
Бойцы тут же без сил попадали на сколоченные вдоль стен широкие нары, только старшина уселся с самого края, привалившись спиной к стене и положив пустые руки на колени. Никто не роптал – все слишком вымотались, да и понимали, что так и должно быть с распростёртыми объятиями их никто встречать не будет.
Прошло минут сорок, когда дверь, сколоченная из толстых необструганных досок, со скрипом распахнулась. На пороге появился тот самый молодой особист с перебинтованной головой.
— Дорохов! На выход! – распорядился он.
Матвеич спокойно поднялся, поправил ремень, пилотку и, слегка прихрамывая, шагнул за порог. Дверь за ним зарылась с тем же мерзким звуком. Нервное напряжение в землянке нарастало - все прекрасно понимали: вот сейчас и начнется та самая «фильтрация». Память на этот счет мне была доступна, и я прекрасно помнил, как в моем времени в документалках и прессе рассказывали об этих процессах.
Проверкой занимались Особые отделы дивизий и армий прямо в прифронтовой полосе. Обстановка была накалена до предела. Фронт рушился, немцы непрестанно давили, продвигаясь вперед, создавая котлы. Особисты работали на износ, выискивая шпионов, дезертиров и «трусов».
В такой нервной обстановке у них не было времени на долгие разбирательства - каждого бойца, вышедшего из окружения, по умолчанию, считали подозрительным, пока было не доказано обратное. Конечно, случались фатальные и трагические оплошности, ломавшие людям судьбы. Но я наделся, что в нашем случае всё будет иначе.
— Ну, Матвеича-то точно отпустят, — тихо сказал Савелий, вытирая потное лицо рукавом. — Не может такого быть, чтобы не отпустили…
Никто ему на это не ответил, и здоровяк принялся мерить шагами тесное пространство землянки. а мы продолжали ждать. Время взаперти тянулось предательски медленно. Кто-то из бойцов задремал, кто-то ворочался на жестких нарах с боку на бок. Я же не спал, пытаясь выстроить в голове четкую схему разговора с особистом.
Кое-что из Колиной жизни всплывало, но не всё и кусками. Моя легенда была крепкой, но не безупречной. Одежда, немецкий автомат, пистолет, гранаты — всё это вызывало вопросы. Ведь болтался же я где-то всё это время в одиночку? Болтался! Так где гарантия, что меня самого не завербовали?
И главное — Вебер. Как так умудриться его сдать, чтобы самому не вызвать обоснованных подозрений? Особисты в сорок первом основательно перестраховывались. Но у меня были факты – железные и неопровержимые. Так что прорвусь!
Еще через час дверь снова открылась.
— Ковбасюк на выход! – распорядился младший политрук.
— Ну, братцы, если что – не поминайте лихом, - произнёс Савелий, пожав всем руки.
Он вышел, а мы остались ждать дальше.
— Хоть бы пожрать дали… - пробурчал Петренко. – Или своё оставили… - вспомнил он о еде, которой нас снабдили старушки из Самолюбово. Хотя, если по-честному, большая часть этой еды после купания в болоте, пришла в полную негодность.
Прошло еще около получаса и на «беседу» дёрнули Прудникова, а еще через полчаса и Петренко. В землянке мы остались вдвоём с Вебером. Гауптманн выполз из своего тёмного угла и передвинулся поближе ко мне. От него ощутимо тянуло болотной тиной, как, впрочем, и от меня самого.
— Слышь, братишка, — тихо произнес он, — нам с тобой, похоже, тяжелее всего придётся. Так-то Матвеич за своих бойцов поручится, а вот с нами он всего-то несколько дней пробыл. Как пить дать, эти особисты могут нас за дезертиров принять. Сам же знаешь, как у них с этим – кого-то обязательно надо предателем назначить…
— А ты не предатель? — глядя ему в прямо глаза, так же тихо спросил я.
Вебер замер, буквально на какую-то долю секунды, впиваясь в меня взглядом. Но если я бы точно не знал, что он тот, кто он есть, я бы, возможно, этого и не разглядел.
— С дуба рухнул, пушкарь? – вполне натурально изобразил он возмущение. - Какой я тебе предатель? За это можно и в морду получить!
Ответить я не успел — дверь открылась снова.
— Сиротинин! На выход! – распорядился всё тот же особист.
Я поднялся и вышел из землянки. Лейтенант молча повел меня дальше, вглубь расположения полка – в один из устроенных блиндажей. Когда мы вошли, за столом, сколоченным из ящиков из-под снарядов, сидел мужчина лет сорока. Лицо у него было серым от недосыпа, глаза — тяжелыми, навыкате. На столе - полевая сумка, пепельница, набитая окурками, и раскрытая записная книжка.
Батальонный комиссар, определил я по «чистым» - без эмблемы рода войск - малиновым петлицам с чёрным кантом и двумя рубиновыми «шпалами», как называли покрытые эмалью прямоугольники, соответствующие по званию майору РККА.
Главным же отличием политрука от командного состава были нарукавные знаки — на обоих рукавах гимнастёрки, чуть выше обшлага, красовались красные пятиконечные звёзды с вышитыми золотой нитью серпом и молотом внутри. Рядом на столе лежала фуражка защитного цвета с малиновым околышем и красной эмалевой звездой.
— Садись, — коротко бросил комиссар, не поднимая глаз от записной книжки.
Я сел на ящик, стоявший напротив стола. Младший политрук остался стоять за моей спиной у входа.
— Сиротинин Николай Владимирович? — начал с простого вопроса особист, наконец подняв на меня взгляд и положив перед собой мой весьма потрёпанный комсомольский билет.
— Да, товарищ батальонный комиссар! – четко ответил я. - Старший сержант Сиротинин, наводчик орудия... – И я вывалил комиссару все свои установочные данные. Благо, память Коли это позволяла.
— А скажи-ка мне… - он нарочно сделал затяжную паузу, - гражданин… возможно Сиротинин… А почему я тебе верить должен?
— Так у вас же вон - мой комсомольский билет, товарищ батальонный комиссар… - пришлось как следует постараться, чтобы как можно натуральнее изобразить удивление. – Почему же я тогда… «возможно Сиротинин»?
— Да таких билетов у вас в Абвере по сто штук на дню штампуют, - пожал плечами особист.
— В каком еще Абвере? – «опешил» я, постаравшись как можно сильнее выпучить глаза.
— Amt Ausland/Abwehr im Oberkommando der Wehrmacht, - произнёс по-немецки комиссар. - Ist das klarer? (Управление иностранной службы и контрразведки Верховного командования вермахта. Так понятнее?)
— Не понимаю, о чем вы, товарищ…
— Ты мне тут придуриваться брось! – неожиданно заорал комиссар, саданув кулаком по столу. – Отвечать: кем был завербован! С какой целью пытался внедриться в ряды Красной армии! Или я тебя, сволочь фашистская, прямо тут шлёпну! Прямо вот сюда! – Он резко поднялся и ткнул мне указательным пальцем прямо в лоб. - Ну, говори, сука!
— Ну, это уже точно перебор, товарищ батальонный комиссар! – неожиданно вмешался в наше «живое общение» смутно знакомый мне голос, идущий от двери.
Вернее, знакомый не мне, а Николаю – проснулась еще одна частичка памяти моего реципиента. Я резко обернулся — в дверном проёме стоял мужчина лет тридцати пяти, среднего роста, худощавый, но жилистый. Лицо — с резкими, волевыми чертами, типичными для выходца с Дальнего Востока: высокие скулы, прямой нос, тёмные, почти чёрные волосы.
Глаза — узкие, тёмные, с лёгким прищуром, весело поблескивали, глядя на меня. На голове повязка, из-под которой в районе лба проступало кровавое пятно, и рука на перевязи. Подбородок — волевой, на губах застыла радостная улыбка до самых ушей.
На нём была помятая, запыленная гимнастёрка капитана РККА, с петлицами черного цвета и перекрещенными пушками, воротник расстёгнут — видно, что человек не на параде, а на передовой – тут уж не до китайских церемоний.
Я узнал его сразу — это же «мой» батяня комбат — капитан Ким Николай Андреевич.
Это тот самый капитан Ким, с которым мы вдвоём (вернее с Николаем, но я старался полностью слиться с памятью своего реципиента, и по-настоящему почувствовать себя именно Колей Сиротининым) приняли на себя первый удар их танковой колонны у моста через Добрость.
Именно вдвоем из нашей замаскированной во ржи сорокапятки мы подбили первые машины врага, создавшие ту самую злосчастную для них пробку на переправе. И именно с ним мы пережидали первый минометный удар фрицев по нашей позиции.
Мне (Коле) повезло, а вот капитану осколками мины рассекло лоб и основательно распотрошило плечо. Кровь тогда залила ему пол-лица, но он даже не охнул, а лишь сплюнул на землю красную слюну и, цепляясь за станину орудия, поднялся на ноги.
— Сиротинин! — хрипло бросил он тогда, пытаясь вытереть кровь рукавом гимнастёрки. — Задача мы выполнили — мост заблокирован! Отходим к своим! Это приказ, старший сержант!
Но Коля тогда не ушёл, потому что в ящиках рядом с пушкой оставалось ещё несколько десятков снарядов. А немцы, судя по рёву моторов, только подтягивали резервы. И если сейчас отступить — весь их сегодняшний труд может пойти насмарку. Колонна просто разгребёт пробку и попрёт дальше, сметая всё на своём пути.
Наскоро перевязав комбата, Коля посмотрел Киму в глаза и твердо заявил:
— Товарищ капитан, рана серьёзная – вы идите! А то, того и гляди, кровью истечёте. А я еще пару снарядиков воткну фрицам в одно место и вас догоню… Жалко, что такое добро пропадёт! Разрешите, товарищ капитан?
Ким долго смотрел на своего старшего сержанта, временами переводя взгляд на ящик со снарядами. Потом он кивнул, хлопнув Колю по плечу здоровой рукой:
— Хорошо, Коля… только не затягивай тут! Пару снарядов – и всё – за мной! Себя береги - нам еще эту погань обратно в Берлин гнать!
Капитан, пошатываясь, ушел, а Коля остался. Вот только он не ушёл, выпустив по фашистам пару снарядов. Не ушёл и после - выпустив еще десяток - он бил по врагу два с половиной часа, пока не свалился, изрешечённый осколками у покорёженной станины своего орудия. докурив
— Совсем осатанел что ли, Федор Игнатьевич? - Капитан Ким решительно шагнул в землянку, подвинув плечом младшего политрука, всё так же стоявшего у входа. – Понимаю, работа нервная, так и у всех сейчас не сахар. Ты ж мне обещал просто с ним поговорить…
— Перегнул немного, Николай Андреевич… - признал особист, потирая затекшую шею. – По накатанной понесло – совсем отдохнуть некогда…
— Колька, черт живучий! – Кинулся ко мне комбат с распростёртыми объятиями, вернее с одной рукой – вторая у него почти не двигалась. Он стиснул меня здоровой рукой и выдохнул:
— А мы ведь с ребятами тебя уже похоронили… А он, вот он… Герой! Таких просто так не убьёшь…- Голос капитана прервался, мне даже показалось, что он шмыгнул носом.
— Товарищ капитан, а вы как здесь? – чтобы не стоять столбом и как-то поддержать разговор, спросил я.
Комбат меня отпустил и уселся на ящик рядом с комиссаром.
— Так остатки нашего 55-го полка сейчас к 6-ой стрелковой дивизии прикрепили, а она вон там, - он махнул рукой в одном, только ему известном направлении, - за березовой рощей стоит. Если бы чуть левее выходили, то как раз на наших бы ребят наткнулись… Повезло, что товарищ батальонный комиссар знал про наш 55-ый, и сразу гонца к нам заслал, чтобы твою личность подтвердили. Я, как услышал про тебя, так сразу и кинулся… Не верил, но надеялся… А ты вправду живой! Колька, живой, паразит! – И комбат опять полез ко мне обниматься.
— Разрешите доложить, товарищ капитан, про дальнейшее ведение боя…
— Да чего там докладывать, - отмахнулся Ким, - про твои художества мне всё известно – разведка уже всё доложила. Конечно, за нарушение приказа тебя бы под губу суток на трое… - Он погрозил мне кулаком. – Но за подбитых одиннадцать танков, семь уничтоженных бронемашин и несколько десятков живой силы …
— Сколько?! – Комиссар даже с места привстал, а его серое и усталое от недосыпа лицо вытянулось от удивления. — Брешешь!
— Там не все мои, товарищ капитан, - произнес я, - несколько штук мы вместе подбили.
— Да ты не прибедняйся, Коля – о твоих подвигах в полку уже настоящие легенды ходят! Так что вместо ареста буду на тебя представление к высокой награде писать…
— Вот только в то, что ты живым выбрался из этой мясорубки, до сих пор поверить не могу… – честно признал капитан. – Мне-то, считай, повезло - наткнулся на полуторку, у которой баллон пробило… Вместе с ними и выскочил. А своим ходом – вообще гиблое дело.
— Да кабы самому понять, - пожал я плечами. – Контузило меня сильно, товарищ капитан, — ответил я ровным голосом, стараясь смотреть прямо комбату в глаза. — А очнулся в бане, у старика из Сокольничей. Форма в клочья, а на мне ни царапины… - Я начал потихоньку выдавать комиссару легенду.
— Гражданским тоже у этого деда разжился, - уточнил особист, что-то записывая в блокнот, но скорее по привычке. – Как звали старика?
— Трофимыч, - ответил я. – Больше ничего о нём не знаю. А одеждой меня одна из жительниц снабдила – Вержбицкая Ольга Борисовна – мы с ней еще до танковой атаки познакомились, когда в Сокольничах квартировали.
— А немецким автоматом, «Вальтером», гранатами, и планшетом с картой тебя тоже старик из Сокольничей снабдил, или эта… - он заглянул в блокнот - записывает всё-таки, - Вержбицкая?
— А это я уже после у фрица отработал… - Я прикусил язык – так в этом времени никто не выражался. Но было поздно.
— Отработал, значит? – Особист усмехнулся и качнул головой, а затем потянулся за папиросой. – Слово-то какое придумал. Побольше бы нам таких отработчиков! – выпустив струю сизого дыма в потолок блиндажа, произнёс он. – Курите, товарищи! – предложил он, подвинув ко мне пачку «Дюбека».
Капитан без всяких расшаркиваний достал папиросу и тоже закурил. Я помедлил буквально мгновение, не зная, курил мой реципиент в жизни или нет. Но, к моему облегчению, память Коли открылась на этот раз вовремя – курил, как и большинство бойцов на фронте.
И отказавшись от офицерского «Дюбека», я вызвал бы ненужные вопросы у комбата, который об этом прекрасно знал. Ведь младшему начсоставу – сержантам и старшинам, как и обычным красноармейцам, полагалось всего двадцать граммов дешевой махорки в день.
И отказываться от более качественного табачка, положенного среднему и старшему начсоставу, обычный красноармеец, да хоть бы и старшина, не стал бы. К тому же, как подсказала мне память реципиента, на языке неформального фронтового общения подобный жест командира к младшему по званию означал высшую степень доверия и признание заслуг.
Так что я тоже вытащил папиросу из пачки и закурил. В той своей прошлой жизни я давно уже не курил, но помнил, как это делается. Ну, а в этой тоже никаких сложностей не испытал – организм Коли был привычным. Время такое было, курила большая часть мужского населения страны, а на фронте, так и подавно.
— В общем, Фёдор Игнатьевич, - докурив предложенную папиросу, произнёс капитан, - я вижу, ты уже понял, что старший сержант Сиротинин – свой до мозга костей! И за Родину готов один против танковой колонны выйти и жизни своей не пожалеть! Так что давай, отпускай уже этого героя – у меня просто катастрофическая нехватка опытных бойцов…
— А у кого их сейчас хватает? – хмыкнул особист. – Ну, и ты нас пойми, Николай Андреевич, сейчас столько всякой швали из окружения выходит с целью затесаться в наши ряды…
И я понял - лучшего шанса сообщить о Вебере уже не будет.
— Товарищ батальонный комиссар, - произнёс я, вставая, - разрешите доложить о наличии на территории вверенной вам части агента немецкой военной разведки…