Настил предупреждающе затрещал, и старые, прогнившие брёвна, не выдержавшие нашего двойного веса, начали расходиться в стороны. Я инстинктивно дёрнулся, пытаясь устоять на ногах, но все мои ухищрения пропали даром. Вебер ехал по скользким брёвнам прямиком к провалу. Его руки, всё ещё сжимавшие слегу с повисшим на том конце «сапёром», дрожали от натуги.

Я видел, как побелели костяшки пальцев гауптманна, как вздулись вены на его шее, как он, стиснув зубы, пытался выдернуть своего напарника из трясины. Но сапер потихоньку подтягивал Вебера к себе, да еще и меня заодно. Разъезжающиеся в стороны брёвна гати продолжали крениться всё больше и больше.

Вебер окончательно потерял опору и должен был вот-вот свалиться в воду, утащив и меня за собой, но жердь он упорно не выпускал из рук. И тут на настил, не обращая внимания на треск и качку, бросился старшина. Матвеич прыгнул на прогнившие брёвна и лёг на них плашмя, раскинув руки и ноги, чтобы хоть как-то распределить вес. Настил к тому времени совсем уж опасно прогнулся, превратившись в горб.

— Держитесь, мужики! — заорал старшина, ухватив меня руками за ноги.

Вебер обернулся на крик — и в этот момент мокрая слега выскользнула из его пальцев, и с глухим «бульк» ушла под чёрную воду вместе с «сапёром». Гауптманн дёрнулся, взмахнул руками, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь, но было поздно — ноги разъехались, и он с размаху рухнул на настил, утянув и меня за собой.

Мы оба покатились по прогнившим брёвнам гати. От удара мои пальцы разжались, и ремень диверсанта вырвался из рук. Меня от падения в болото удержал старшина, так и не выпустивший моих ног, а вот Вебер свалился в тухлую воду, подняв кучу брызг.

Но гауптманну повезло и на этот раз – он рухнул на кусок затонувшей платформы, чуть сместившийся в сторону в результате наших действий, но всё еще сумевший удерживать нагрузку. Он резко подскочил на ноги, и стал шарить взглядом по поверхности трясины в поисках напарника – но того нигде не было.

— Утоп?! – ахнул кто-то за моей спиной, по-моему, Петренко.

И вдруг «сапёр» на мгновение вынырнул и судорожно замолотил руками по поверхности болота, разгоняя ряску. Мне показалось, что в его глазах нет больше ничего кроме смертельного ужаса.

— Хватайся! – заорал Вебер, протягивая тонущему подобранный из воды шест. – Хватайся, дурень!

Но, похоже, «сапёра» оставил даже разум – он бессмысленно продолжал шлёпать руками по воде, не обращая внимания на протянутую ему жердь. Диверсант захлёбывался, бился, дёргался, не замечая ничего вокруг. Тогда Вебер прощупал слегой дно перед собой, и шагнул на самый край затопленной платформы, в расчете ухватить напарника руками за шкирку, как утопающего котёнка.

Гауптманн приготовился, выбрал момент, а затем резко наклонился вперед, пытаясь поймать момент… Но гнилая связка бревен, совершенно не рассчитанная на такие активные действия, именно в этот момент рассыпалась под ним на куски.

Вебер резко «просел» и начал стремительно погружаться: сначала по пояс, потом по грудь. Забыв про напарника, диверсант резко развернулся к настилу, пытаясь за него уцепиться. Но длины рук не хватало. Он не стал барахтаться – каждое движение тянуло его на дно, а широко раскинув руки, улёгся в холодной жиже.

Погружение приостановилось, чего нельзя было сказать о его напарнике, окончательно ушедшем под воду, оставив после себя лишь медленно расходящиеся круги на чёрной поверхности, да россыпь пузырей, лопающихся с весёлым «чпоком».

— Держи! — заорал старшина, протягивая слегу Веберу – свою я уронил в воду.

Матвеич, распластанный на настиле, как ящерица, продолжал держать меня за ногу одной рукой. Остальные бойцы тоже растянулись на прогнивших брёвнах цепочкой, держа друг друга за ноги, чтобы Вебер не утянул старшину в трясину.

— Держите крепче, хлопцы! Держи, сукины дети! — рычал Матвеич, вцепившись в жердь мертвой хваткой.

И гауптманн начал потихоньку выбираться из жидкого засасывающего капкана.

— Р-р-раз! — натужно выдохнул Савелий, перехватив шест из рук Матвеича и потянув его на себя. – И еще раз! Навались!

Бревна стонали и трещали, прогибаясь под нами. Я чувствовал, как погружаюсь в болотную жижу вместе с гатью, но тоже взялся за слегу, на которой мертвым грузом висел гауптманн.

— Тяните, мужики! – заорал Матвеич, и вся наша составная конструкция начала постепенно отползать от края трясины, вытягивая из неё Еремеева-Вебера. Последним чудовищно надрывным усилием мы выдернули его из трясины и затянули на относительно твердый настил. Вебер рухнул на бревна, жадно глотая воздух и надсадно кашляя – болотной жижи он успел нахлебаться сполна.

— Отползайте назад, братишки! – прохрипел старшина, с трудом разжимая сведённые судорогой пальцы диверсанта на слеге. – Хоть одного, да вытащили…

— А Мирон-то утоп… - произнес Петренко, имея в виду второго «сапера». – Жуткая смерть…

Я ничего не стал говорить на этот счет, ведь никто не из наших не знал, что никакой он не Мирон, а вовсе может быть какой-нибудь Макс или Магнус. Туда ему, в общем, и дорога. Хотя, как знать, может быть из него можно было выбить в особом отделе тонну полезной информации. Но у меня пока для этого имелся сам гауптманн Вебер, а он был в этой команде за старшего.

Вебер лежал на брёвнах, тяжело дыша. Сейчас он выглядел жалко и беспомощно — совсем не так, как должен выглядеть гауптманн Абвера, элитный офицер немецкой разведки.

— Сука... — хрипло произнёс он.

— Бывает, браток… - попытался утешить его старшина. – Ты сделал всё, что мог – чуть сам следом не отправился.

Вебер кивнул, не поднимая глаз. Но я видел, как дёрнулся уголок его рта — не от горя, а от злости. Он потерял напарника и теперь мог надеяться только на себя.

— Подъём, бойцы! — скомандовал старшина, поднимаясь на ноги. Нельзя было давать бойцам расслабляться, чтобы в голову не полезли всякие нехорошие мысли. — Мирону мы уже ничем не поможем!

Красноармейцы зашевелились, неохотно поднимаясь с брёвен. Происшествие всех выбило из колеи, но расслабляться и впадать в уныние, было нельзя.

— Идём в прежнем порядке! — распорядился Матвеич. — Бдительность утроить!

Здоровяк кивнул и двинулся вперёд, осторожно переступая с бревна на бревно. За ним — Петренко, потом Прудников, старшина, я и псевдо-сапер Еремеев.

Теперь Гауптманн двигался куда медленнее и осторожнее, чем до происшествия. Мы шли молча. Только хлюпанье воды да скрип брёвен нарушали болотную тишину. Трясина вокруг нас дышала, булькала, выпускала пузыри, и конца-края ей не было видно.

Еще несколько часов мы топали до противоположного конца гати, к счастью всё обошлось без приключений. Бойцы один за другим выбирались из трясины на твёрдую землю, обессиленно падали на траву – переход по болоту вымотал всех без исключения, даже грёбаного фрица. Но долго нам разлёживаться не дал старшина.

— Подъём! — скомандовал он через полчаса. — Некогда отдыхать!

И мы двинулись дальше — на восток, прочь от этой проклятой трясины. Обычный лес после затхлого болота показался чуть ли не раем, особенно наличие твёрдой почвы под ногами. Но выглядели мы как вывозившиеся в грязи поросята. Ну, и запашок от нас шел соответствующий. Вот только привести себя в порядок было негде.

— Вот набредем на какой-нибудь водоём, там и остановимся, - пообещал Дорохов. – А сейчас – топайте, ребятки, веселее!

Лес постепенно редел, деревья расступались, уступая место низкорослому кустарнику и молодым берёзкам. Мы шли уже несколько часов, а ничего похожего на нормальный ручеек, где можно было бы умыться и простирнуть одежду, которая к этому моменту высохла сама по себе, нам так и не попалось.

А вот ноги уже основательно гудели, о чём старшине и сообщил Петренко, рана которого, по всей видимости, воспалилась после купания в грязном болоте.

— Командир, - произнёс боец, - дай отдышаться! Совсем мочи нет! – взмолился он. – Еще и плечо это, он указал на перебинтованную руку, – дергает так, что челюсти сводит!

Его поддержали остальные бойцы, даже Савелий. А я уж думал, этого здоровяка ничем не пронять. Ан, нет, и у него, как оказалось, есть какой-то свой предел прочности – он просто сбил ноги до крови в мокрых сапогах и портянках, хотя остальные как-то умудрились этого избежать.

Один лишь Вебер ничего не сказал, продолжая молча топать в хвосте колонны, похоже, что подготовка у этого фрица была отменная. Да и трусом он не был – до последнего пытался вытащить из трясины своего напарника. И вообще, для того, чтобы находиться постоянно в кругу врагов, выдавая себя за своего, нужны стальные яйца…

Ну, и нервы тоже. За это я его, возможно, и уважал, но этот факт ничуть не изменил моего желания прибить эту тварь. Но слишком уж ценным могло оказаться содержание его «чердака», чтобы просто пустить его в расход. Пусть лучше уж особисты вывернут херра гауптмана наизнанку.

Постепенно где-то далеко впереди начал проявляться какой-то монотонный глухой гул: артиллерия? авиация? танки? Что? Нет, это точно не пушки – уж что-что, а этот звук «сенсорика» Николая ни с чем бы не спутала – это явно что-то другое. Ровный, монотонный гул множества голосов, лязг металла, рёв моторов.

— Слышите? — тихо произнёс Петренко, останавливаясь и прислушиваясь.

— Слышу, — через мгновение кивнул старшина, словно различив в этом звуке что-то знакомое. — Это наши. Далеко ещё, но точно наши!

Сердце у меня внезапно ёкнуло от давно не испытываемого чувства — облегчения. Неужели дошли? Мы прибавили шагу. Лес вскоре расступился, и перед нами открылась широкая грунтовая дорога, а за ней — поле, усеянное воронками от недавних бомбёжек.

С высокого пригорка, на котором мы выскочили из леса на краю этого большого поля, виднелись окопы, блиндажи, замаскированная сетками техника, несколько танков – в общем, было видно, что здесь приготовлен настоящий оборонительный рубеж. И мы вышли именно туда, куда и стремились.

— Стой! — неожиданно рявкнул часовой, вынырнув из кустов, и которого мы банально прохлопали, забыв обо всём на свете при виде своих. — Оружие на землю! Руки поднять!

Старшина снял с плеча трехлинейку и бережно положил её на землю. Затем поднял руки над головой. Все остальные, не сговариваясь, последовали его примеру.

— Свои мы, советские! Из окружения выходим, товарищи! — крикнул Матвеич. — Старшина Дорохов, 624-й стрелковый с группой бойцов!

Красноармеец, выглянувший из кустов, и продолжающий держать нас на мушке, недоверчиво прищурился.

— Хрен его знает, какие вы «свои»… — произнёс он, - особенно вон тот – с немецким автоматом. — Указал он на меня стволом «мосинки»... - Товарищ младший политрук, тут еще одни якобы «из окружения» нарисовались.

Из кустов на дорогу выбрался особист — молодой, худощавый, с перебинтованной головой. Он внимательно оглядел нашу группу оборванцев, грязных, измождённых, от которых за километр несло болотной тиной. И, судя по кислому выражению его лица, особо не впечатлился.

Я в этот момент кое-что вспомнил из своего времени, а именно: каким образом работала армейская система проверки вышедших из окружения. Ведь на сегодняшний день никакой особой системы и не было - она только-только начинала формироваться.

До конца 1941 года проверка велась силами Особых отделов дивизий и армий прямо в прифронтовой полосе. Только в декабре этого же года выйдет соответствующее Постановление ГКО, которое централизует эту систему. Вышедших будут направлять на армейские сборно-пересыльные пункты, где и будет идти проверка.

Сейчас же нас тоже ждала проверка, только прямо здесь, в прифронтовой полосе.

Младший политрук жестом приказал нам отступить назад на несколько шагов от сложенного на землю оружия.

— Откуда же вы такие вылезли? — Покачал головой один из солдат, собравший винтовки и мой автомат.

— У чёрта из задницы! – неожиданно громыхнул Савелий во всю мощь своих исполинских лёгких, что солдатик аж подпрыгнул, рассыпав собранные винтовки.

— Оно и видно, что из задницы, - не остался он в долгу, - и запашок соответствующий!

— Филинов! – одёрнул его младший политрук. – Разговорчики с задержанными!

— Да, товарищ командир, оплошал, – ответил боец, закидывая винтовки за спину.

— Документы — сдать! – подойдя к нам поближе, протянул руку особист.

Я достал из кармана слегка покорёженный и попорченный кровью и водой комсомольский билет Коли Сиротинина и протянул его младшему политруку:

— Сиротинин Николай Владимирович, — представился я. — Старший сержант, наводчик орудия 55-го стрелкового полка…

— Позже всё расскажешь в подробностях, - прервал меня особист, внимательно рассматривая билет и сверяя фотографию с моей физиономией. – И почему без формы - расскажешь, и откуда взял немецкий автомат - тоже расскажешь… Следующий! Старшина Дорохов, если не ошибаюсь…

— Не ошибаетесь, товарищ младший политрук. – И старшина протянул особисту точно такой же замызганный документ, как и у меня – только это был не комсомольский, а партийный билет.

— Член партии? – даже с каким-то удивлением произнёс особист, принимая от Дорохова кирпично-красную книжицу.

— Член ВКП (б) с тридцать пятого, - сурово ответил Матвеич, а глаза особиста даже как-то потеплели.

Для меня это факт тоже был понятен, ведь для красноармейца и младшего командира это был самый весомый документ в 1941 году. Если старшина сохранил партбилет, находясь в окружении — для особиста это сильнейший аргумент в пользу его верности присяге. Предатели и дезертиры уничтожали партбилеты в первую очередь. Ведь стоило попасть с таким документом к врагу, и всё – финита ля комедия – коммунистов и комиссаров немцы уничтожали первыми.

— Ты сказал, старшина, что из 624-го полка, а Сиротинин - из 55-го. Как так?

— Вместе выходили, товарищ младший политрук, - ответил Матвеич. – Из моих бойцов – младший сержант Ковбасюк, - он указал на Савелия, - красноармейцы Прудников и Петренко.

Особист кивнул и указал на Вебера:

— А это кто?

— Красноармеец Еремеев, — спокойно ответил старшина. — Из сапёров он. Прибился к нам по дороге.

Младший политрук прищурился, внимательно посмотрел на «сапера»:

— Красноармеец Еремеев, — представился гауптманн. — 162-ой отдельный сапёрный батальон.

Командир заградотряда молча кивнул, протянул руку:

— Документы!

— У меня только вот, товарищ младший политрук… - Еремеев полез в нагрудный карман и достал из него почти пришедшую в негодность бумажку после форсирования реки и купания в болоте. – Больше никаких документов нет!

И тут в моей голове проявилась очередная порция знаний - на этот раз не из памяти Коли, а из моего собственного прошлого. Из тех сотен книг и документов по истории Великой Отечественной, которые я перечитал в своём времени, готовясь к... да чёрт его знает, к чему готовясь. Возможно, просто интересовался.

Немецкая разведка готовилась к войне с СССР весьма и весьма основательно. Что-что, а боши это умеют. Фрицы изучали наши уставы, законы и делопроизводство. По закону «О всеобщей воинской обязанности» каждый боец РККА обязан был иметь документ. Немцы прекрасно знали, что в Красной Армии существовали военные билеты, приписные свидетельства и красноармейские книжки, введённые ещё в далёком 1918 году.

Однако Абвер пропустил один критически важный момент - секретный внутренний приказ Наркома обороны СССР, выпущенный летом 1940 года. Приказом запрещалось выдавать красноармейские книжки бойцам, чтобы данные не достались врагу в случае плена. И немцы об этом запрете так и не узнали.

В результате в начале войны Абвер массово снабжал засылаемых диверсантов идеально сработанными поддельными красноармейскими книжками. Для немцев это было логично - раз у каждого красноармейца должна быть книжка, значит, и у их агента она тоже должна быть.

Но они не знали, что в реальности настоящие красноармейцы в прифронтовой полосе летом сорок первого эти книжки при себе не имели - их хранили в полковых канцеляриях. И вот сейчас Вебер стоял перед особистом, и в его руках была какая-то мятая и вымокшая бумажка.

А красноармейской книжки не было! И этот факт удивил уже меня самого – я-то рассчитывал, что Вебер как раз на этом и проколется. Получалось, что гауптманн был гораздо более подготовленным агентом, чем я о нём думал. И не допустил такого прокола.

— Что это за филькина грамота? – поморщился особист, брезгливо разглядывая бумагу.

— Удостоверение, товарищ командир! – четко отрапортовал Вебер.

— Сам вижу, что таким удостоверением сейчас даже подтереться нельзя… - буркнул младший политрук, аккуратно пряча бумажку в планшет. – Разберёмся. Медальон снимай! И все остальные тоже снимайте!

Собрав «ладанки», особист повернулся к своим бойцам:

— Увести задержанных для дальнейших разбирательств.