После сытной еды старик Макар, которого все в деревне величали Борода, повёл нас в баню. Банька была небольшая, но крепкая и аккуратная. Было видно, что старик за ней следил. Никакой гнили и неприятного запаха в ней не наблюдалось.

Мы мылись по очереди — сначала, пока банька не раскочегарилась и не набрала настоящего жара - раненые, а уже потом все остальные. Вода смывала грязь, пот, кровь — всё то, что накопилось за дни отступления и блуждания по белорусским лесам.

После бани жители угощали нас чаем с пирогами, блинами, булками, медом и вареньем — несли всё, у кого что было. Нашу грязную одежду за это время успели постирать, заштопать и развешать сушиться – к утру будет готово. А пока же мы дули чаи, сидя в чистом исподнем, которое нам тоже собрали по домам всем миром.

У раненого Костюка старушки сменили повязку на чистую, добавили каких-то своих мазей, но парень всё так же не приходил в себя. Посовещавшись со стариками, мы пришли к единственно возможному варианту – оставить нашего бойца на попечении деревенских. По трясине мы с носилками не пройдем, а длительную дорогу в обход Костюк может не перенести.

А потом нас уложили спать, разобрав на постой по разным домам. Мне досталась широкая удобная лавка в избе деда Макара, накрытая матрасом, набитым свежей душистой соломой, на котором я с удовольствием растянулся и мгновенно провалился в сон.

Мне казалось, что я только-только сомкнул глаза, а вот уже кто-то трясёт меня за плечо.

— Коля, подъём! — раздался голос старшины.

Я открыл глаза — в избе было серо, рассвет только начинался.

— Который час? — спросил я, усаживаясь на лавке и протирая глаза.

— Шесть утра, — ответил Матвеич. — Старик говорит, если хотим к полудню выйти – пора перекусить и выдвигаться.

Я поднялся, размял затёкшие ноги, зевая и потягиваясь. После ночи на твёрдой лавке спина гудела, но зато силы вернулись — горячая еда и баня сделали своё дело. Мы вышли во двор, где под навесом был накрыт шикарный завтрак – всё, что мы не доели вчера и ещё приготовленное сердобольными старушками с утра.

— Ну что, ребятки, хорошо подкрепились? — спросил старик, когда мы вылезли из-за стола и начали собираться в путь, натягивая чистые и высохшие вещи.

— От души, дед Макар! — кивнул старшина. — Спасибо вам всем, родные! – произнёс он, поклонившись всем жителям деревеньки, собравшимся нас проводить. - Век вашей доброты не забудем!

— Ну-ну, не за что, — махнул рукой старик. — Вы за нас, сынки, кровь проливаете, а мы вас покормить досыта шо ли не смогём? Это ж какой стыд-то будет! Правда, бабоньки?

Старухи враз загомонили, соглашаясь с высказыванием старого Бородача.

— В общем, слухайте сюды, хлопцы, как по гати идтить надобно… Сам бы с вами пошёл, да ноги ужо не те… Гати старые, давно прогнили ужо. За раз только одного человека выдержат. Поэтому ступайте по ним осторожно, друг за дружкою, но никак не вместе. Перед тем, как в гать полезете – про слеги[1] не забудьте. С ними сподручнее будет…

Потратив еще некоторое время для выяснения подробностей пути до самой гати, мы, наконец-то, были готовы выступить. Но перед тем, как отправиться в дорогу, мы со старшиной зашли в избу, где лежал Костюк - попрощаться. Скорее всего, мы с ним больше никогда не встретимся.

Парень так и не пришёл в себя за ночь. Дышал ровно, но был бледен, как полотно. Старуха – жена Бороды - сидела рядом.

— Вы уж не горюйте, соколики, — сказала она тихо. — Мы за ним всем миром посмотрим. Выходим, не сумлевайтесь! Господь милостив — встанет на ноги ваш товарищ.

Старшина подошёл к кровати, внимательно смотря на своего подчинённого.

— Держись, боец! Чтобы поправился у меня! — тихо сказал он, после чего резко повернулся и вышел из избы.

Во дворе нас уже ждали остальные члены нашего уменьшившегося отряда, в числе которых находились и затесавшиеся диверсанты.

— Ну, что, братцы, — произнёс старшина, обводя взглядом бойцов, — пора выходить к своим!

Деревня провожала нас всем миром - на улицу высыпали все, кто мог держаться на ногах — в основном старые бабки в чёрных платках, да двое совсем уж древних стариков, кроме еще довольно-таки бодрого деда Макара. Стояли молча, только старухи тихо всхлипывали, утирая слёзы уголками платков, да мелко-мелко крестя нас дрожащими руками.

— Храни вас Господь! – шептали они.

Я просто не знал, что им сказать - горло сдавило так, что слова застряли где-то в груди. Дед Макар стоял чуть поодаль, опираясь на клюку. Старик молча и с гордостью смотрел на нас, но скрыть боль он не мог.

— Отец… — тихо сказал я, подходя к нему. — Спасибо… всем вам спасибо…

Старик криво усмехнулся, дёрнув плечом:

— Что ты, соколик – вам всем спасибо, что противу супостата насмерть стоите! Ступайте, сынки, ступайте… Долгие проводы – лишние слёзы…

Весь наш маленький отряд поклонился старикам — низко, в пояс, как родным. И эти твари, что затесались в наши ряды – тоже. И ведь ни один мускул на их лицах не дрогнул. Не знал бы точно, что они враги – ни в жизнь бы не поверил – так умело маскируются гады.

Когда мы выходили из деревни, я оглянулся. Всё Самолюбово стояло на околице деревни — маленькие тёмные фигурки на фоне розовеющего неба. Старухи крестили нас вслед и махали руками.

— Провожают, как родных, — тихо сказал Савелий, идущий рядом. Его пудовые кулаки сжимались и разжимались, и я понял, что в душе здоровяка творится то же самое, что и в моей.

— Так мы им и есть родные, — отозвался старшина. — И мы… мы их тоже не подведём – разобьём фашистскую гадину, и взашей погоним из нашей земли!

Вебер шёл чуть поодаль, плечом к плечу со своим напарником. Он тоже оглянулся на деревню — пробежав по ней холодным и расчётливым взглядом. Я отвёл глаза и крепко сжал рукоять автомата. Ничего, я потерплю – недолго тебе осталось.

Лес встретил нас прохладой и тишиной. Солнце только поднялось над верхушками сосен, и сквозь хвою пробивались косые золотистые лучи, ложась на мокрую от росы траву. Шли молча, каждый был занят своими мыслями. Раненые держались молодцом, хоть иногда и морщились. Я шёл в середине колонны, поглядывая по сторонам и стараясь не выпускать из виду «сапёров». Тропа, которую указал дед Макар, оказалась на удивление хорошей — старая, утоптанная. Вела она сквозь густой смешанный лес, петляя меж вековых сосен и кудлатых елей. Через два часа неспешной ходьбы лес начал меняться. Под ногами постепенно начала похлюпывать влага — земля становилась сырой.

Деревья стали ниже, чахлее, их стволы облепили седые космы лишайника. Под ногами вместо травы и мха начали появляться кочки, покрытые ржавым налётом. Воздух стал тяжёлым и влажным - в нем стала ощущаться вонь гнили и тины.

— Вот и до трясины добрались, — произнёс старшина, остановившись - сквозь чахлые берёзки и кривые осинки впереди проступила настоящая топь.

Она лежала перед нами, как бескрайняя бурая поверхность. Местами трясина казалась твёрдой, поросшей жёлтой осокой и низкорослыми кривыми деревцами. Но стоило внимательно присмотреться — и становилось понятно: под тонкой коркой зелёной ряски чернела бездонная жижа, которая временами пузырилась и вздувалась, словно живая субстанция.

От трясины шёл густой сладковато-тошнотворный запах — запах разложения, вековой гнили и болотного газа. Дышать им было тяжело, он забивал лёгкие, вызывая тошноту. Над поверхностью болота висела лёгкая дымка — ядовитые испарения. Даже в ярком свете утреннего солнца они казались весьма подозрительными.

Где-то в глубине трясины что-то «чавкнуло» — громко и пугающе, как будто огромная невидимая пасть чего-то схомячила, а затем сыто отрыгнула. Прудников вздрогнул и невольно попятился. А сквозь туманную пелену проступила старая гать.

Длинная узкая полоса потемневших от времени брёвен, уложенных друг к другу. Брёвна разбухли и почернели, местами уходя под воду почти целиком, а местами их вообще не было – рассыпались в труху. Да уж, эта «дорога жизни» действительно вызывала оправданные опасения. Но она существенно сокращала время пути.

— Так, бойцы – готовим слеги! — распорядился старшина. — Без них в трясине — как без рук.

Вскоре мы вооружились длинными прямыми жердями, нарубленными из молодых осин и берёзок.

— Выдвигаемся! — скомандовал старшина. — Двигаемся по одному. Близко не подходим - держим интервал в несколько метров. Иначе гать не сдюжит – уж больно гнилая. Если понятно – вперёд!

Первым пошёл Савелий — самый тяжёлый из отряда. Он ступил на первое бревно, и оно жалобно «булькнуло», уходя под воду на пару сантиметров. Савелий замер, перенёс вес на другую ногу, сделал ещё шаг. Гать выдержала – значит, выдержит и остальных красноармейцев – младший сержант был самым тяжелым в нашем отряде.

Когда Савелий прошел несколько метров, на брёвна ступил Петренко, за ним — Прудников. Я стоял на краю трясины, сжимая в руках жердь, и смотрел, как мои товарищи по несчастью идут по этой зыбкой дороге, балансируя со слегами как неопытные канатоходцы.

Дорохов пошел следующим, я – за ним, и только потом, с нарочитой осторожностью, ступили на гать «сапёры». Замыкающими их поставил старшина. Вебер шёл за мной, а его напарник — следом. Я обернулся и мельком взглянул на них - ступали диверсанты уверенно, не проявляя никакого страха.

Гать оказалась длиннее, чем казалось с берега. Брёвна тянулись вперёд, теряясь в туманной дымке болотных испарений. Под ногами всё время хлюпало, бревна постоянно погружались, вода поднималась до щиколоток, а местами и до колен. Брёвна опасно качались под весом, грозя разъехаться и спихнуть тебя в чёрную зловонную жижу.

С каждым шагом напряжение нарастало. Трясина под ногами дышала, булькала, иногда из неё вырывались пузыри болотного газа с тем самым тошнотворным сладковатым запахом. Мы шли уже около часа, не меньше. Савелий впереди неожиданно остановился и поднял руку, давая знак остальным.

— Что там?! — крикнул старшина.

— Дыра в гати! — донеслось в ответ. — Брёвен нет совсем! Провал метра три, может, четыре…

Я протиснулся вперёд, насколько это было возможно, и увидел — впереди, где-то в пяти-шести метрах от Савелия, гать действительно обрывалась. Брёвна просто заканчивались, сгнив или утонув, и дальше была лишь чёрная, неподвижная поверхность трясины, подёрнутая ряской.

А за прогалиной древесный настил вновь продолжался — виднелись темневшие в тумане брёвна. Но как до них добраться?

— Савелий! — крикнул старшина. — Попробуй слегой дно прощупать!

Савелий кивнул и, добравшись до края пролома, присел на корточки — гать опасно качнулась под его весом.

Младший сержант медленно опустил слегу в чёрную воду. Жердь ушла в трясину почти полностью. И только чуть дальше во что-то упёрлась. Потыкав палкой в трясину еще какое-то время, Савелий обернулся.

— Там есть что-то! — крикнул он. — Твёрдое! И не слишком глубоко — похоже, эти брёвна просто затонули! Только они начинаются чуть дальше…

Он подвинулся к самому краю прогалины, балансируя на последнем бревне, и снова опустил слегу. Потом ещё раз, и ещё, методично проверяя дно.

— Вот оно! — вдруг радостно крикнул он. — Тут кусок гати затонул! Где-то на полметра под водой лежит! Только не сразу, а через какое-то расстояние…

Он осторожно перенёс ногу на край последнего бревна гати, навис над чёрной водой. Под ним хлюпнуло, бревно ушло ещё на пару сантиметров, но выдержало. Савелий вытянул руки со слегой вперёд, навалился на неё, и медленно перенёс одну ногу на затонувший древесный пролёт.

Вода сомкнулась вокруг его сапога, поднявшись до колен. Гать за его спиной жалобно заскрипела — последнее бревно перед прогалиной треснуло и развалилось под солидным весом младшего сержанта на две части. Оно осталось на плаву, привязанное к остальной конструкции не сгнившими до конца веревками.

Деревянный настил заколыхался, бойцы, идущие следом, отпрянули назад, и гать снова выровнялась. А Савелий уверенно стоял по колено в чёрной жиже, никуда не погружаясь. Прощупывая дно слегой, он добрался до продолжения гати и выбрался на поверхность.

— Все нормально, мужики! — крикнул он. — Пройти можно, если осторожно! Наступайте ровно туда, где я ступал!

Первым после Савелия шёл Петренко. Он добрался до края прогалины и уселся задницей на её край, не боясь замочить штаны и набрать болотной жижи в сапоги. После - нащупал слегой затонувший пролёт и осторожно перенёс на него одну ногу. Затем, оттолкнувшись от края провала, он встал на обе ноги и медленно преодолел разрыв. Взобравшись на гать, он выругался вполголоса — и махнул рукой остальным – давайте.

За ним с провалом справились Прудников и Матвеич. Им было тяжелее – оба были ранены. Я ступил на край прогалины последним из «своих». Вода оказалась ледяной, несмотря на июль — болотная, застоявшаяся. Но я сосредоточился, нащупал слегой твёрдый участок — и пошёл. Через минуту и я уже стоял на другой стороне пролома.

За мной на край гати ступил Вебер. Гауптманн Абвера преодолел пролом легко, почти играючи — словно и не по бездонному болоту шёл, а просто прогуливался в выходной день в городском парке. Последним шёл напарник Вебера. Он встал на краю пролома, нервно сжимая в руке жердь и неотрывно смотря в чёрную болотную воду.

Я видел, как он судорожно сглотнул, а в его глазах мелькнуло что-то похожее на тщательно скрываемый страх.

— Давай, боец, не тяни! — крикнул ему старшина. — Все прошли – и ты пройдёшь!

Напарник Вебера кивнул, сделал глубокий вдох — и ступил на край последнего бревна, совершенно забыв или не заметив, что оно уже было переломлено Савелием. Одна его нога неожиданно ушла вниз, и диверсант ухнул в трясину с головой, подняв фонтан мутной воды.

На мгновение над поверхностью болота остались лишь пузыри да круги на чёрной воде. Потом показались руки — диверсант пытался зацепиться за что-то, за край бревна, за утерянную жердь, да за что угодно. Но трясина его уже ухватила и не собиралась отпускать. Она тянула его вниз, в тёмную холодную глубину.

— Держись! — заорал Вебер, метнувшись к краю пролома и протягивая свою слегу напарнику. — Хватайся! Хватайся, сукин сын!

«Сапер» потянулся к жерди, его пальцы судорожно сомкнулись на ней, а Вебера резко дёрнуло вперёд. Трясина тянула диверсанта с чудовищной силой, и гауптманн с трудом удерживался на скользких брёвнах гати, постепенно съезжая в болото сам.

Его ноги проскользнули, и он с размаха рухнул на помост. Гнилые бревна опасно затрещали, а сама поверхность опасно накренилась. Но этот гад умудрился обхватить мои ноги своими, и затормозить мгновенное съезжание в воду. Но теперь в болото мы поехали уже вдвоем...

[1] Для передвижения по болоту используется специальная длинная и прочная жердь, которую в разных регионах называют слегой, шестом, посохом или бадиком. Она является главным инструментом выживания и безопасности на топкой местности.