Я подождал некоторое время, пока рана остынет, после чего внимательно осмотрел, образовалась ли на ране плотная темная корка и не пробивается ли сквозь нее кровь. Насколько я помнил, эта корка называется «термическим заслоном», который и должен был блокировать кровотечение.

И только убедившись, что «заслон» держится, я взял влажные тряпичные ленты, нарезанные из нательной рубахи, свернул из кусков ткани плотные тампоны, размером немного превосходящие сквозное отверстие, и приложил их к ране с двух сторон.

Затем начал туго, виток за витком, наматывать давящую повязку. Костюк к этому времени лежал неподвижно, только грудь его чуть поднималась и опускалась — дышал он сейчас ровно и глубоко. И это не могло меня не порадовать – может, повезёт парню, и мы успеем доставить его до какого-нибудь госпиталя.

Закончив бинтовать, я постепенно начал «отпускать» затянутый жгут из ремня, перекрывший кровоснабжение руки выше локтя. Действовал я осторожно - ведь если сильно его ослабить, резкий скачок давления крови может прорвать свежеобожженную корку, и кровотечение начнется заново.

Когда жгут был полностью снят, я еще несколько минут наблюдал за состоянием повязки. На белой ткани прямо над раной медленно расползалось бурое пятно. Оно медленно увеличивалось в первые две-три минуты, а затем остановилось. Я облегченно выдохнул - пороховой струп и давящая повязка сделали своё дело - боец спасен от потери крови!

Еще некоторое время я понаблюдал за цветом пальцев на раненной руке Костюка – они постепенно розовели, теряя меловую бледность после перетяжки. Значит, всё в порядке – рука не отмирает.

— Теперь руку на перевязь, — произнёс я. — А лучше прямо к телу примотать, чтобы не болталась. Тогда риск сорвать ожоговую корку будет минимальным.

Что я и проделал, привязав руку к туловищу остатками рубахи с помощью Савелия.

После проведённой операции старшина, да и не только он – все оставшиеся в живых бойцы молча смотрели на меня, как на какое-то чудо. После небольшого молчания Дорохов хрипло произнёс:

— Не ожидал от тебя такого… Ты не только пушкарь геройский, а еще и медик знатный. Надо же, рану порохом…

— Да какой я медик, товарищ старшина, — пожал я плечами. — Просто в полковой школе нас не только стрелять учили.

Старшина хмыкнул, но больше расспрашивать не стал. Он повернулся к бойцам:

— Братцы, носилки бы какие соорудить… А очухается Костюк, может, и сам пойдет.

Бойцы быстро выломали пару прямых и крепких жердей. Савелий, ловко орудуя штык-ножом, обрубил сучки по самый корень — тщательно, чтобы ни один не вонзился потом в спину раненого. Жерди получились длинные, метра по два с половиной, крепкие, из молодой осины.

— Так, братцы, пару шинелей не пожалейте, — попросил я. — Свою бы отдал, да не сберёг.

— Давай, братва - не жалей! – произнёс здоровяк, протягивая мне свою скатку.

Через мгновение две серые и тяжёлые от воды шинели из грубого армейского сукна оказались у меня в руках. Я кивнул — то, что нужно, разворачивая свернутые колбаски на земле.

Я застегнул все пуговицы на шинели и вывернул рукава наизнанку, заправив внутрь. Савелий, тем временем, проделал то же самое и с другой шинелью. После чего мы положили их на землю, одну к другой - подол к подолу. Получилось что-то вроде длинного суконного мешка.

— А теперь жерди, — скомандовал я. — Продёргиваем каждую сквозь пустые рукава обеих шинелей. Справа и слева.

Савелий подхватил одну жердь, я — другую, остальные бойцы помогали. Мы протолкнули деревянные шесты и между жердями образовалось ложе из армейского сукна — прочное, но в то же время достаточно мягкое. Настоящие носилки.

— Ну и дела, — присвистнул Савелий, разглядывая получившийся результат. — А ведь и правда — удобно.

Жерди держались крепко, рукава, вывернутые наизнанку и заправленные внутрь, создавали надёжные крепления.

— Осторожно, братцы, — предупредил я, опуская носилки на землю рядом с Костюком. — Руку ему берегите.

Савелий и ещё один боец — Петренко, кажется, — осторожно приподняли парня и уложили на носилки.

— Ну, как? — спросил я, глядя на старшину.

Дорохов одобрительно кивнул:

— Ладно получилось. Крепко. Тащите аккуратно, ребятки! Как устанете – заменим.

Савелий и Петренко взялись за жерди — один спереди, другой сзади.

Самодельные носилки немного прогнулись под весом пацана, но выдержали.

— Пошли, — скомандовал старшина.

Я шёл рядом с носилками, поглядывая то на Костюка, то на Вебера с напарником, которые шагали впереди, рядом со старшиной. Гауптманн Абвера вёл себя безупречно — ни единой фальшивой нотки. Он был всё тем же «сапёром Еремеевым» - своим в доску парнем. Ладно, радуйся пока можешь, гад – я с тебя глаз не спущу.

Лес постепенно густел, деревья стояли всё плотнее, подлесок становился выше. Солнце уже поднялось над горизонтом, и сквозь листву пробивались золотистые лучи, освещая наш жалкий, потрёпанный отряд. Шли молча. Только хруст веток под ногами, птичьи трели, да тихий стон Костюка нарушали тишину.

Старшина шёл впереди, слегка прихрамывая и временами придерживая здоровой рукой перебинтованную.

— Товарищ старшина, — спросил я, поравнявшись с Дороховым, — куда мы вообще идём?

Матвеич повернулся ко мне:

— К своим пора выходить, Коля. Думаю, что ближайшие наши части должны окопаться восточнее Кричева, где-нибудь под Рославлем. Вот туда и идём. По моим расчётам, мы где-то рядом.

— У меня карта имеется, - сообщил я старшине, - немецкая, можно будет точнее прикинуть направление.

— Давай оставим до привала, - попросил Матвеич. – А там уже и прикинем, что и как…

К обеду мы сделали короткий привал на небольшой полянке, скрытой от глаз густыми елями. Бойцы осторожно опустили носилки с Костюком на мягкий мох. За это время мы успели несколько раз сменить друг друга – всё-таки таскаться по лесу с такой ношей дело не из лёгких.

Грёбанным диверсантам, чтоб их разорвало, тоже пришлось попотеть, волоча носилки. Похоже, что Вебер уже пожалел, что переиграл ситуацию с переправой, а не дал нам всем выбраться без стрельбы.

Парнишка пока так и не пришёл в себя – я присел рядом с ним, проверил повязку — сухая, кровь не проступает.

Старшина распорядился:

— Бойцы - час отдыха, а потом топаем дальше!

Красноармейцы в изнеможении повалились на землю. Даже «сапёрам» пришлось не сладко, хоть на них и не было ни одной царапины. Разве что младший сержант оставался бодрячком – он оказался не только огромным и сильным, но еще и чудовищно выносливым.

Сержант подошел ко мне и уселся рядом.

— Ну, что артиллерия, показывай, чего у тебя за карта?

Я достал из сидора планшет, а из него — немецкую карту. Бумага хоть вымокла и разбухла, но еще не успела превратиться в кашу, сохранив все обозначения. Савелий придвинулся ближе, его массивная тень накрыла карту. Остальные бойцы тоже потянулись к нам — сколько еще идти, знать хотели все.

— Так, — пробормотал я, водя пальцем по карте. — Вот река и деревня, рядом с которой мы переправлялись. Значит, мы сейчас где-то здесь...

Я ткнул пальцем в точку примерно в десяти-пятнадцати километрах восточнее места переправы.

— А это что за речка? — Савелий указал на тонкую синюю линию, тянущуюся параллельно нашему курсу.

— Остёр, — ответил я, прочитав надпись по-немецки. — Правый приток Сожа. Течёт как раз с запада на восток, мимо Рославля.

— А наши где, товарищ старшина? — спросил Петренко, который тоже придвинулся ближе.

— По моим прикидкам, ближайшие наши части должны быть где-то здесь — под Рославлем, или южнее. Если мы будем двигаться вот так, - старшина «нарисовал» маршрут пальцем, - выйдем в районе Самолюбово.

— А далеко ещё? — хрипло спросил Прудников.

— Километров десять еще, — прикинул я расстояние по масштабу карты, - может, пятнадцать. К вечеру должны дойти.

Старшина помолчал, что-то усиленно обдумывая:

— Ладно. Идём на восток, параллельно реке. А там посмотрим.

Час, отпущенный на отдых старшиной, пролетел незаметно.

— Подъём! — скомандовал Дорохов, поднимаясь с земли.

Бойцы зашевелились, неохотно поднимаясь. Савелий и Петренко снова взялись за носилки — Костюк так и не пришёл в себя. Мы двинулись дальше - на восток: птицы перекликались в кронах, где-то вдалеке стучал дятел, шелестели листья.. Временами мне казалось, что войны нет.

Солнце уже клонилось к закату, а деревня, до которой мы должны были дойти, все никак не показывалась. Ноги гудели от пройденных километров, да и носилки с Костюком раз от разу становились всё тяжелее и тяжелее.

— Товарищ старшина, — тихо позвал Дорохова Савелий, шедший в голове колонны. — Впереди дорога показалась. И вроде как постройки какие-то дальше виднеются.

Дорохов поднял руку, давая команду остановиться.

— Коля, пойдёшь со мной, — распорядился старшина, жестом приказав остальным залечь. — Посмотрим, что там... Савелий, если что – отводи ребят в лес.

Я, перекинув автомат на грудь, двинулся за старшиной. Вебер с напарником остались с группой — гауптманн на этот раз даже не попытался вызваться в разведку. Может, что-то знал, а может не хотел нарваться на шальную пулю уже на нашей стороне. Теперь ему нужно было дойти живым и внедриться в ряды РККА.

Мы со старшиной крались меж деревьев, стараясь не шуметь. Дорога впереди действительно была — узкая, заросшая кустарником. Видать, слишком редко ей пользовались. А в конце её, метрах в трёхстах от нас, виднелись крыши домов.

— Похоже, это и есть Самолюбово, — тихо произнёс старшина.

Мы вышли к краю леса и залегли в высокой траве, внимательно наблюдая за деревней. Деревня и правда была крошечной — всего несколько изб, но в центре, чуть поодаль от остальных построек, возвышался старый двухэтажный особняк. Каменный, с колоннами у крыльца, он резко контрастировал с деревянными крестьянскими домишками.

Видимо, когда-то здесь находилось имение какого-нибудь местного помещика-барина, а теперь — просто большой дом с частично выбитыми окнами и покосившейся крышей.

— Немцев не видно, — прошептал я, до рези в глазах вглядываясь в даль.

— По идее, и не должно их тут быть… - задумчиво произнёс старшина. - Но немец шпарит будь здоров. Могли запросто нас обогнать, пока мы по лесам таскались.

— Дворы вроде жилые... Дым из трубы идёт — вон, из крайней избы. И собаки где-то лают.

Мы ещё минут двадцать лежали в траве, наблюдая за деревней. Ничего подозрительного не происходило. Где-то громко замычала корова, а из крайней избы вышла старуха в огород.

— Подойдём ближе, — решил старшина.

Мы поползли к деревне, стараясь не светиться. Бабка тем временем скрылась в избе. Вот к ней-то мы и направились. Дверь скрипнула, когда я её приоткрыл, пропуская в сени Матвеича. Внутри было темно, пахло кислыми щами и прелой соломой.

На лавке у печи сидела старуха — маленькая, сморщенная, с платком, сползшим на затылок. Она подняла на нас глаза — выцветшие от возраста, слезящиеся, но страха в них не было никакого.

— Ой, соколики... — прошептала она, и голос её дрогнул. — Свои!

— Свои, бабуль, свои, — тихо ответил старшина, опуская винтовку. — Немцев в деревне нет?

Старуха замотала головой:

— Сказывають, шо не дошли ишшо до нас ироды. Держат их пока ребятки.

— Много вас в деревне-то осталось? — спросил я.

— Да какое... — Махнула бабка морщинистой рукой. — Человек двадцать, может, двадцать пять... Не считала точно. Всё старики, да бабки. Молодёжь-то вся либо в армию, либо в вакуацию. А куды нам, старикам? Гроб, что ли, везде с собой таскать? Помрем, так в родной землице. Сколь нам осталось-то?

Дверь распахнулась и в избу вошёл старик — высокий, худой, с длинной седой бородой почти до пояса и клюкой в руке. Он прищурился, разглядывая нас, потом кивнул:

— Из окружения, робятки?

— Из окружения, дед, — подтвердил старшина. — К своим пробиваемся.

— К Рославлю тады вам надо, сынки... — протянул старик. — Там чичас наши стоять.

— Как бы нам туда побыстрее попасть? — спросил Дорохов.

— Есть короткая тропа через лес, — сказал старик, усаживаясь рядом с бабкой на лавку. — Старая, охотничья. Через болота, по гатям. Мы по ней ещё при бывшем хозяине поместья князе Друцком-Соколинском ходили — лес валили, смолу возили. Она выведет вас к Остру, а там уже до служивых рукой подать. Только аккурат по старым засекам идтить надо – Душатинская трясина спешки не любит.

— А далеко по ней идти? — спросил я, переглянувшись со старшиной.

— Если идти тихохонько, не спеша, а выйти к заутренней[1] - к полудню на месте будете.

— А если сейчас выдвинемся? – спросил старшина.

— А вот ночью в гать лучше не соваться, - качнул головой старик. – Оставайтесь у нас на ночёвку, передохнёте, а уж как рассветёт – и пойдёте. Я вам баньку истоплю, раны перевяжете, - продолжал уговаривать старик, и я понимал, что он прав. Отдых нам не помешает.

Старуха тем временем уже хлопотала у печи:

— Да вы присядьте, соколики, присядьте... Хоть похлёбки горячей похлебайте. У нас тут и хлебушек найдётся, зелень свежая… всё своё – с огорода...

Мы переглянулись со старшиной. Отказаться от горячей еды после нескольких дней впроголодь было невозможно. Но в лесу оставались еще наши ребята, о чём мы и сообщили старикам.

— Шесть человек еще, — сказал старшина. — Двое легкораненых, а одного на носилках тащим — он без сознания…

Старуха аж всплеснула руками:

— Ой, батюшки! Да вы что же стоите-то, робяты?! Макар, беги скорей, зови народ! Всем миром вам поможем! И накормим, и в бане вымоем, и…

Старик скоренько поднялся с лавки:

— Я мигом!

Он схватил клюку и, постукивая ей о половицы, вышел из избы.

— А я сейчас картошечки свежей отварю, яичек поджарю... - засуетилась старуха. — У нас и молочко свежее есть, и пирогов напечём...

Старшина повернулся ко мне:

— Коля, беги в лес, веди ребят сюда. А я тут останусь, - понизив голос, добавил он, - прослежу, чтобы всё чин-чинарём было.

Я кивнул и выскочил из избы. Бежал быстро, несмотря на усталость. Вскоре я уже вывел наш маленький отряд на дорогу, ведущую к деревне. Бойцы шли медленно, стараясь не трясти носилки с Костюком. Жители деревни, а их действительно оказалось совсем немного — все старики да бабки, высыпали на улицу. Одна из старух, увидев раненых, тут же начала громко причитать:

— Ой, голубчики, ой, бедненькие... Да вы проходите, проходите, родненькие...

Впереди всех суетилась уже знакомая мне старуха:

— Раненого — в избу, на кровать! – командовала она не хуже старшины Дорохова. - Остальных — за стол! Сейчас, сынки, сейчас всё будет!

Бойцы, шатаясь от усталости, занесли в избу носилки с Костюком и бережно переложили раненого бойца на кровать. Вокруг него сразу засуетилось пара бабок. Остальных усадили прямо на улице за длинный деревянный стол под навесом.

Жители деревеньки старались с нами поделиться всем, что имели. Как по мановению волшебной палочки, на столе появились миски с горячей похлёбкой и большие куски ржаного хлеба. Старухи спешили налить бойцам парного молока из глиняных кувшинов.

Я видел, как Прудников, держась за перебинтованное плечо, жадно хлебал наваристую похлёбку, а Петренко уплетал за обе щеки жареную картошку с салом. А Савелий просто сидел и смотрел на полную миску еды перед собой, словно был не в силах поверить, что это всё это ему не снится.

[1] Заутренняя служба (утреня) обычно начинается утром около 7:00–8:00, а в воскресные и праздничные дни часто проводится накануне вечером (около 17:00) в рамках всенощного бдения. Исключение составляет только Пасха, когда праздничная заутреня начинается строго в полночь.