В тот день и до глубокой ночи весь Вольный гудел, словно растревоженный улей. Воздух пах жареным мясом, сладким элем и дымом от многочисленных фейерверков. Город праздновал долгожданное возвращение Сарисы, той, кого мы все привыкли называть Мэриголд, и моего сына, Марка, праздновал нашу победу, что поставила жирную точку в изматывающей операции, которая растянулась на долгие месяцы.

Встреча Мэриголд с семьёй вышла бурной и сопровождалась настоящим ураганом эмоций. Женский визг, крепкие объятия и звонкие поцелуи не прекращались несколько часов, а солёные слёзы радости насквозь пропитали воротник моей рубахи, и всё же сквозь эту шумную эйфорию я чётко улавливал напряжение. В воздухе висела лёгкая, но осязаемая неловкость. Девушки пытались привыкнуть к истинному облику Сарисы, стройной, даже излишне худощавой гномихи, так не похожей на ту уютную иллюзию полнотелой и такой домашней горничной. Два долгих года лжи не стираются по щелчку пальцев или простому признанию правды, некоторые из моих жён всё ещё не забыли горечь предательства. Я видел это по их настороженным взглядам, по слегка натянутым улыбкам. Эту трещину в доверии нам ещё только предстояло запаять, и я понимал, что без серьёзного долгого разговора тут не обойтись.

Сариса и сама это чувствовала. Она сидела на краешке дивана, нервно теребя край своего платья, словно ожидая удара в спину. Чувство вины буквально придавливало её к полу. Даже когда девчонки, перебивая друг друга, с горящими глазами рассказывали ей о Теневом крестовом походе, хвастаясь полученными уровнями и разгромленными базами Консорциума, гномка лишь грустно опускала взгляд. Я читал её эмоции по сгорбленным плечам и печальным глазам, она скорбела о том, что из-за неё наша мирная счастливая жизнь в поместье Феникс канула в Лету, о том, что домашний очаг превратился в штаб Теневого крестового похода, а мои жёны в безжалостную слаженную машину для убийств.

И всё же, несмотря на это скрытое напряжение, воссоединение шло своим чередом. Гомон и возбуждённая суета постепенно стихали, уступая место задушевным разговорам и тихому смеху. Большинство моих девчонок были готовы выдать Сарисе кредит доверия, дать ей второй шанс, а вот я… Я, честно говоря, находился в состоянии раздрая. Собственные чувства и мысли метались из крайности в крайность, сбивая с толку и не желая приходить к согласию. Я смотрел на эту хрупкую гномиху и не мог понять, кто она для меня теперь, предательница, бывшая возлюбленная или всё ещё моя женщина, которую просто обязан вернуть? В животе рос холодный мерзкий комок ожидания предстоящего разговора по душам, тяжёлого и неизбежного, который должен расставить все точки над «ё».

С Марком всё оказалось одновременно проще и сложнее. Мелкий явно не привык к такой шумной толпе и откровенно пасовал. Когда на него со всех сторон накинулись жизнерадостные братья и сёстры, целый ураган из визга, ушей, хвостов и цепких ручонок, он просто вжался в спинку кресла, испуганно хлопая глазами. Слишком много раздражителей для неподготовленной психики. Ситуацию спасла Глория, моя умничка, старшая дочь от Зары. Она, как настоящая старшая сестра с командирской хваткой, мгновенно просекла ситуацию. Глория громко хлопнула в ладоши, перевела внимание всей детской оравы на себя, увлекла ребятню какой-то новой игрой в другой конец зала, а сама тихонько вернулась к Марку и села рядышком, не навязываясь, просто излучая спокойствие и уют.

И это сработало лучше любой магии: уже через час Марк, словно привязанный невидимой нитью, хвостиком таскался за Глорией по всему дому. Мелкий обрёл своего первого настоящего друга, своего персонального защитника в этом шумном, пугающе огромном мире нашей семьи.

Я стоял, прислонившись плечом к прохладной деревянной стене, потягивал крепкий эль из кружки и молча наблюдал за этой картиной.

Смотреть на это со стороны было чертовски странно. Нахлынуло ощущение, будто критически важные кусочки пазла, которые я уже считал потерянными, вдруг сами собой защёлкнулись на нужных местах, меняя весь расклад моего привычного, выверенного боевого хаоса. В груди разливалось давно забытое чувство спокойствия и наполненности от того, что все родные мне люди наконец-то здесь, рядом со мной.

И всё же, глядя на весь этот шумный табор, на своих жён, на детей, на спасённых из плена, я не мог отделаться от одной зудящей мысли на краю сознания: а не слишком ли много на себя взял, и хватит ли у меня сил защитить их всех, когда Система решит снова проверить нас на прочность?

Марк довольно быстро нашёл общий язык и с Астерией. Дочка от Розы всегда была тихой и милой, словно впитала в себя самую суть эльдари, вокруг её огромного, источающего сладковатый аромат цветка всегда витала аура абсолютного спокойствия. Неудивительно, что это место стало самым популярным в поместье для дневного сна. Если кто-то из детей, да и не только детей, искал уединения, тишины или просто хотел успокоить расшатанные нервы, он неизменно приходил туда. Я и сам пару раз засыпал рядом, вдыхая тонкий цветочный аромат, прогоняющий любые тревоги.

Но настоящее удивление ждало меня впереди. Марк в итоге привязался не только к сёстрам, но и к Эшу. Мой ручной велоцираптор, покрытый жесткими перьями, выглядел устрашающе для любого нормального существа. Поначалу малыш настороженно косился на эту машину для убийства, но я взял инициативу в свои руки. Подхватив Марка, усадил на сгиб локтя и подвёл к Эшу. Осторожно, направляя маленькую пухлую ладошку своей рукой, помог сыну погладить жесткие перья на шее раптора. Эш лишь тихо уркнул, подставляясь под ласку.

Как только Марк понял, что зубастая тварь не собирается откусывать ему пальцы, его страх как рукой сняло, мальчишка почувствовал себя рядом с Эшем на удивление комфортно. Он то и дело тянулся погладить его, зарываясь пальчиками в перья, и топал следом за ним повсюду, словно привязанный невидимой ниточкой.

Окончательно лёд растаял, когда Марк увидел, как другие дети без малейшей опаски обнимают ящера, более того, они катались на нём, как на миниатюрном страусе, с визгом носясь по двору. Увидев это, мой сын загорелся энтузиазмом и быстро освоился с новым другом, а Эш в очередной раз доказал, что его интеллект гораздо выше, чем у обычных зверей Валинора. Оставаясь всё таким же серьёзным и бдительным стражем нашей семьи, готовым в любой момент разорвать врага на куски, с детьми он преображался, проявляя поразительное терпение и ласку, позволяя малышне виснуть на себе и таскать за перья во время их шумных игр.

Признаться честно, я был не просто удивлён, а по-настоящему счастлив тем, как быстро Марк ко мне привязался, не проявляя никакой неловкости или отчуждения. Безусловно огромную роль в этом сыграла моя любовь к бегу или игра, как называли её сами дети, «бегать со скоростью». Я обожал брать малышню на руки или сажать на плечи и носиться по территории поместья на высокой, но абсолютно безопасной для них скорости. Ветер свистел в ушах, картинка смазывалась, а в ответ раздавался заливистый детский смех. Это развлечение обожали все, и оно уже стало семейной традицией с тех самых пор, как я впервые прокатил с ветерком Зару.

К слову, моя первая жена, с которой всё и началось, до сих пор иногда подходила ко мне, игриво сияя глазами, и просила поднять её на руки. А потом я срывался с места и бежал со всех ног, а Зара прижималась к моей груди и визжала от чистого, неподдельного восторга.

Видя, как Марк крепко вцепился своими пухлыми пальчиками в жёсткие перья Эша, я невольно вспомнил старые земные мультики про динозавров. Кто бы мог подумать, что в этом безумном мире мой сын будет играть с хищным ящером, как с обычным плюшевым мишкой из супермаркета? Жизнь — странная штука, но, чёрт возьми, ради таких моментов стоило её любить и дорожить ею.

Однако детская психика — штука гибкая, адаптация шла куда быстрее, чем я смел надеяться. Роза, как и всегда, демонстрировала своё фирменное, почти осязаемое притяжение. От неё исходил едва уловимый аромат свежих трав и теплого молока, и она обладала каким-то тайным даром заставлять детей мгновенно влюбляться в неё. Всякий раз, когда Марк не носился по комнате с радостным визгом и не сидел, уютно устроившись на коленях у мамы, перебирая её пальцы, он неизменно находил дорогу к нашей застенчивой куниде. Малыш просто подходил и доверчиво прижимался к Розе, словно в её ауре спокойствия находил безопасную гавань. Она ласково гладила его по темным волосам, и внутри меня разливалось теплое чувство правильности происходящего.

Но чем ближе подступала ночь, тем тяжелее становилась атмосфера в доме, в воздухе отчетливо запахло грозой, не настоящей, а эмоциональной. Вопрос с ночёвкой висел над нами, как Дамоклов меч, и Ирен, моя мудрая жрица и главный негласный дипломат семьи, вовремя почувствовала искрящее напряжение. Чтобы избежать неловкой сцены, она тихо и деликатно договорилась о выделении отдельной просторной комнаты для Мэриголд и Марка.

Это оказалось чертовски правильным решением. По взглядам, которыми изредка обменивались мои жёны, было ясно, что они совершенно не готовы вот так с порога пригласить Мэриголд в нашу общую кровать в главной спальне.

Я внутренне выдохнул, чувствуя, как постепенно расслабляются каменные мышцы спины. Разборки с «бывшими», особенно когда всплывает столько лжи, это то еще удовольствие. Даже для опытного Охотника, привыкшего к битвам, переговорам и чужим тайнам, эта задача казалась потяжелее многих операций. Запас душевных сил давно подошёл к краю, сегодня мне просто хотелось, чтобы все мы хотя бы одну ночь поспали спокойно, в тишине, без драм, истерик и тяжелых разговоров о том, кто кому и сколько задолжал за последние годы. Завтра придёт новый день, и я обязательно разберусь с Мэриголд и нашим будущим, но сегодня…

Вечер за окном давно перешёл из призрачно-синего в плотный маслянистый чёрный. В гостиной пахло остывшим ужином, жареным луком, ржаным хлебом и лёгкой горечью лампового масла. Фитиль в углу трещал, разбрасывая по потолку пляшущие тени, и каждый всплеск пламени рисовал на стенах дёрганые силуэты, словно мы сидели внутри живого существа.

Мы засиделись с Мэриголд допоздна. Усталость лежала на плечах тяжестью плаща, что чувствуется после затяжного похода, когда запас маны выжат до дна, а последние усиления давно рассыпались в пыль. Но сон не шёл, а разговор тянулся вяло, прерываемый то тихим смешком, то паузами, в которых было слышно, как скрипят балки дома и где-то далеко воет ночной ветер над крышами Вольного.

Мэриголд сидела на краю дивана, подобрав ноги под себя. Её хрупкие плечи, ещё недавно скрытые под иллюзиями полнотелой горничной, теперь поникли во всей своей беззащитной хрупкости. Гномка сжимала край платья так сильно, что побелели костяшки тонких пальцев, в серых глазах металась тревога. Она наконец решилась. Глубоко втянув носом воздух, начала говорить.

— Менее чем через час после того, как вы забрали меня, — голос её дрогнул, словно по нему прошлась рябь, — отец приказал Гулару разрушить поместье Феникс, как я и предупреждала.

Она замолчала, глотая слова, и я почувствовал, как в груди что-то сжалось в кулак. В памяти вспыхнул огонь, звон разбиваемого стекла, запах горелого дерева и расплавленного камня. Ни запасной попытки, ни возможности отмотать время назад, Валинор быстро отучал от иллюзий.

Мэриголд медленно выдохнула, и её плечи слегка расслабились.

— Я испытала огромное облегчение, — прошептала она, и я заметил, как её ресницы дрогнули, — что вам всем удалось выбраться, но…

Она не договорила, но я и так читал её мысли по сгорбленной спине, по тому, как она впилась взглядом в узор ковра на полу.

— Я бы ушла, — наконец выдала она, поворачивая лицо к стене, словно ожидая удара, — чтобы избавить тебя от хлопот, чтобы не тянуть за собой это дерьмо.

Тишина повисла в комнате, густая и липкая, как мед. Рядом со мной Лили нервно дёрнула длинным ухом, и её лёгкий запах луговых трав смешался с горечью лампы. Я почувствовал, как кунида напряглась, её тёплые пальцы бессознательно сжали мою руку в инстинктивной попытке удержать, не дать уйти в гнев.

Я хотел сказать что-нибудь резкое, что-то вроде «сам решу, какие хлопоты мне по силам», но удержался и проглотил горечь. Сейчас время слушать.

— Но когда Глеб снова появился, — Мэриголд сделала вид, что поправляет прядь тёмных волос, но я видел, как дрожит её рука, — я разрывалась между надеждой, что он тогда ещё не знает наверняка, и пугающей уверенностью, что он бы всё равно напал на тебя, даже если бы меня не здесь уже было, просто в отместку за то, что ты дал мне приют.

Она наконец повернулась ко мне лицом, глядя на меня сухими глазами тем самым взглядом, который я видел у ветеранов перед штурмом крепости, когда они знают, одна ошибка, и не вернутся домой.

— Побег только усилил бы его подозрения, — продолжала она, и в её голосе зазвенела сталь, которую я слышал, когда она впервые рассказала мне о своём отце. — Оставаться рядом, сохранять маскировку, быть готовой вмешаться и ходатайствовать за тебя, если до этого дойдёт, мне казалось лучшим выходом.

Я ответил не сразу. Не дать врагу повода повернуть голову в нашу сторону, не вызвать лишних подозрений, сохранить инкогнито ради общего блага, направить на фальшивый след, чтобы выиграть время и нарастить силы.

Вывод напрашивался неприятный: на Валиноре паранойя порой являлась не болезнью, а бронёй, тонкой, уродливой, зато единственной.

— По крайней мере так я рассуждала, — Мэриголд опустила взгляд к узору на ковре, словно искала там ошибки в своих расчётах, затем уставилась в тёмный угол комнаты, и я увидел, как по её щеке скользнула единственная слеза, которую она тут же смахнула пальцем. — Знаю, что всё закончилось катастрофой, но я делала всё, что могла, чтобы обезопасить нашу семью. Я всю жизнь обучалась шпионажу и обману, поэтому лучше всех понимала, что предупреждение иногда может стать опаснее молчания. Когда ты знаешь о риске, начинаёшь вести себя иначе, а любое изменение поведения — это сигнал, флажок для врага.

— Но ты же нас предупреждала, — тихо вставила Лили, и в её голосе звучало не обвинение, а просто констатация факта.

Мэриголд повернулась к ней. Её пальцы разжали ткань платья, но тут же сжали снова, словно ища опору.

— Обвинить во всём Глеба мне казалось безопасной альтернативой, — ответила она, и в голосе зазвучала та самая жёсткая, безжалостная логика, от которой у меня по спине побежали мурашки. — Правда просто подвергла бы нас всех опасности, а это дало время подготовиться настолько, насколько это возможно. Если бы мы показались отцу достаточно сильными, он, возможно, попытался бы договориться, вместо того, чтобы просто обрушить на нас всю свою злость.

Я смотрел на неё и чувствовал, как в груди смешиваются уважение и горечь. Мэриголд рассуждала как настоящий профессиональный инфильтратор и действовала также, исходя из правила, что правда убивает быстрее, чем ложь. И это стало единственным способом сохранить нам жизни.

В гостиной пахло элем, остывающим камином и чем-то ещё тяжёлым, липким, почти осязаемым. Шлейф двухлетней лжи не развеялся мгновенно, он оседал на мебели, впитывался в ковры и тянулся по полу маслянистым следом. Я стоял у окна, прижавшись плечом к прохладному стеклу, и молча наблюдал за своими женщинами. Мэриголд сидела на краю дивана, сжавшись в комочек, вокруг плотным кольцом сомкнулись женщины самых разных рас, темпераментов и характеров.

— Давайте не будем сейчас об этом говорить, — прозвучал мягкий голос Лютик. Девушка-мышка сжала подол своего платья, круглые ушки едва заметно дрожали, а карие глаза смотрели на меня с мольбой. — Сегодня счастливый день.

Её слова упали в тишину. Кто-то из девчонок шевельнулся, кто-то незаметно выдохнул, словно сбрасывая с плеч невидимый груз. Семья подхватила это с облегчением, быстро смещая разговор к далёкому прошлому Мэриголд. Не к тому дерьму, что случилось позавчера, а к корням, откуда она пришла.

Я не сводил глаз с её профиля. Она начала говорить тихо, сначала едва слышно, словно каждое слово приходилось вытаскивать из глубины болотистой памяти, где его давно занесло илом и гнилью. Даже те меры безопасности, что терпела принцесса Харалдара, Селисия Сильварин, меркли перед тем, что вытворял с ней её отец.

— Отец боялся убийц, — продолжала Мэриголд, и её голос стал ровным, почти отстранённым, словно она рассказывала о погоде. — Или предательства изнутри. Он приказал, чтобы за мной постоянно наблюдала хотя бы одна из телохранительниц, находясь в невидимости, если не обслуживают меня напрямую.

Я почувствовал, как напряглись мышцы челюсти. Представил это: тишина роскошных покоев, запах дорогих масел и духов, и где-то рядом едва уловимое дыхание невидимки, скрип кожаных доспехов, шорох шагов на мраморном полу. Даже в самых интимных моментах чужое присутствие, словно грязный отпечаток на чистом льне.

— На практике это означало… — она замолчала, проглотив комок в горле, — это означало, что они наблюдали, когда я справляла нужду, когда мылась, когда спала…

В комнате повисла тишина, густая и режущая. Я сжал кулак за спиной, чувствуя, как ногти впились в ладонь.

— А как же твоя мать? — Мизини наклонилась вперёд, её кошачьи зрачки расширились, длинный полосатый хвост метнулся из стороны в сторону, выдавая внутреннее напряжение. — Она ничего не предпринимала по этому поводу?

Лицо Мэриголд исказило горечь. Она сглотнула, её пальцы дрогнули, белые от давления на ткань платья.

— Не знаю, меня забрали у неё сразу после рождения, я так и не смогла с ней познакомиться. Никто из тех, кого я спрашивала, ничего о ней не рассказывали.

Она на мгновение замолчала, справляясь со своими чувствами.

— Отец тоже не хотел говорить, но однажды, когда напился… — голос Мэриголд дрогнул, она выдавила слова сквозь стиснутые зубы, — сказал мне, что «она не представляет никакой ценности» не только для него, но и для всех. Думаю, она, вероятно, была рабыней для удовольствий или проституткой. Он сказал, что единственное ценное, что она когда-либо сделала — это взращивала его семя в своей утробе. Как только она это сделала… её полезность закончилась.

— Вот же ублюдок! — Лейланна выплюнула слова сквозь стиснутые зубы, тёмно-розовые глаза вспыхнули, словно раскалённые угольки в глубине печи. Сумеречная эльфийка сжала кулаки так, что костяшки побелели, а воздух вокруг неё заметно похолодел.

Мэриголд издала странный звук, ни смех, ни рыдание, какой-то горький отрывистый всхлип, похожий на звук бьющегося о пол хрусталя.

— Моё детство было… необычным, — её плечи вздрогнули. — Я, наверное, даже не знала бы, как ведут себя порядочные и добрые люди, если бы не дом леди Мароны.

Марона нежно положила ладонь ей на колено, а Белла молча порывисто, обняла Мэриголд за плечо, прижимаясь щекой к её волосам. Гномиха сделала дрожащий вдох и продолжила, словно цепляясь за ниточку, ведущую из тьмы.

— В подростковые годы, когда тело меняется, постоянный надзор особенно угнетал. Мне приходилось подавлять свои чувства, любой импульс…

Я молча слушал, и внутри всё сжималось в комок.

— Для меня не существовало другого мира, — Мэриголд опустила взгляд к полу. — Меня держали взаперти, иногда позволяя гулять в саду. Я никогда не встречала новых людей, у меня даже не было постоянного дома. Отец постоянно переезжал, чтобы запутать убийц, но для меня переезды ничего не меняли, я всё равно не покидала стен поместья, в лучшем случае смотрела в окно на места, куда мне никогда не доведётся попасть.

Её голос стал тихим, почти шёпотом, но каждое слово резало воздух, словно лезвие.

— Большую часть жизни я общалась только с нанятым персоналом, и если кто-то кроме телохранителей сближался со мной… его увольняли. «Чтобы предотвратить потенциальные уязвимые места», — так выражалась Нильса.

Я поморщился. Классика поведения параноика: любое человеческое чувство воспринималось как уязвимость, как дыра в броне. Но изоляция до полного отсутствия связей — не защита, а медленное убийство личности.

— Но однажды, — Мэриголд замерла, в её глазах вспыхнула старая боль, — мы подружились с девушкой из конюшни, но, как оказалось, за нами наблюдали. А когда отцу доложили… — она замолчала.

Я уже чувствовал, куда ведёт эта история. Мышцы на шее затвердели, пульс учащастился.

— Он не уволил её, — голос Мэриголд стал плоским, мёртвым. — Приказал выпороть её кнутом у меня на глазах, после чего я больше никогда её не видела.

Внутри не вспыхнула, а застыла холодная ярость, тяжёлая, плотная, без единой искры.

Этот ублюдок Малин Медобрук — не просто отец-тиран, а садист с методикой, архитектор психологического террора, и теперь у меня стало на одну очень вескую причину больше, чтобы однажды накормить его сталью или выжечь его самомнение вместе с проклятым Консорциумом.