Пепельный вал катился на нас, пожирая двор, и по дороге убивал всё, к чему прикасался: трава под ним седела и осыпалась трухой, забор по левую руку побелел и осел, как сугроб под весенним солнцем, только сугроб тает из мёртвого в живое, а здесь всё шло в обратную сторону. Даже звук у этой дряни был чужой. Огонь ревёт, трещит, дышит, а этот пепельный туман полз с сухим шелестом, с каким пересыпается песок в разбитых часах.

И тут, как ни странно, проснулось родовое пламя. Похоже, сама эта дрянь, враждебная всему живому, и сработала для него спусковым крючком. Огонь мгновенно поднялся из глубины, и я даже не успел понять, что вообще делаю: просто резко выдохнул, разжал ладонь, и он рванулся навстречу всей своей рыжей, живой яростью.

Стена пламени встала поперёк двора, и две противоположности сшиблись с таким звуком, с каким раскалённую добела сковороду суют под струю ледяной воды. Двор накрыло шипением и паром, в лицо ударила волна сухого жара, от которой заслезились глаза и затрещали волоски на руках.

А потом всё кончилось, причём быстрее, чем я ожидал, и совсем не так, как я ожидал. Мой огонь даже не стал отталкивать их пепел, он его попросту съел. Жадно, будто всё это время только и ждал, когда ему наконец подадут именно это блюдо. Серая стена опала, съёжилась, стянулась в ничто, и на утоптанной земле между нами и толпой осталась только дымящаяся кучка пепла, которую лениво разгонял ночной ветер.

Огонь во мне довольно заурчал и улёгся обратно, как пёс, которому наконец дали укусить старого врага. Похоже, у пламени Морнов с Пеплом были свои счёты.

— И это всё? — спросил я, глядя на горстку пепла у своих ног. — Всё, на что способен жрец хвалёного бога Пепла? А разговоров-то было…

Я размял шею, повёл плечами и выбросил в воздух быструю двоечку. Старая тренерская привычка: перед работой тело надо будить, иначе оно проснётся от первого пропущенного удара, а это уже поздновато.

— В любом случае, сами напросились.

И я пошёл вперёд.

Они не стали ждать, пока я дойду, и качнулись навстречу всей толпой, так что двор разом наполнился звуком: топотом двух десятков ног, хриплым дыханием в одном общем ритме, свистом оружия в темноте.

Первым до меня добрался здоровяк на голову выше остальных, с плечами грузчика и дубиной, которую нормальный человек поднимал бы двумя руками. Он её крутанул одной. Потом перебросил в другую, описал восьмёрку со свистом, и по дереву побежали серые языки пепельного пламени.

Красиво.

А потом он занёс дубину над головой и раскрылся. Я сделал полшага вперёд и коротко, с разворотом корпуса, вложился в хук. Голова здоровяка мотнулась вбок, колени подломились, и вся эта гора мяса с горящей дубиной рухнула мне под ноги, как шкаф, у которого разом отвалились ножки.

— Хорооош! — восхищённо заорал Сизый откуда-то сбоку.

А толпа замерла. Девятнадцать пар чёрных глаз опустились на своего поверженного собрата, секунду разглядывали его так, будто сверялись с какой-то внутренней инструкцией, потом разом поднялись на меня.

И тут они резко сорвались с места, и уже через пару ударов сердца двор превратился в одну сплошную драку, где уже не разберёшь, кто кого и почему избивает.

Виктория встретила свой край толпы первой. Она коротко и зло шагнула навстречу замаху, ушла от летящей дубины так, что та со свистом прошла над стянутыми в узел волосами, и в тот же миг я почувствовал, как воздух вокруг неё потяжелел.

Гравитация пошла в дело. Дочь Императора работала со своим весом тонко, без размаха: на уклоне делала себя лёгкой, почти невесомой, и уходила с линии атаки быстрее, чем глаз успевал за ней следить, а в момент удара возвращала себе всё до грамма и добавляла сверху.

Кулак с тяжёлым серебряным кольцом вошёл под дых долговязому запевале, тому самому рупору, через который жрец зачитывал нам свои угрозы. По звуку это было, как будто в борт телеги въехало бревно. Воздух вышел из парня с утробным «кхэ», он сложился пополам, и Виктория тут же добавила локтем по затылку, коротко и жёстко, без замаха. Рупор уткнулся лицом в холодную землю, мгновенно выбыв из боя.

Сам я работал иначе. Мериться силой с двумя десятками здоровых мужиков было бы долго и глупо, зато тренерский глаз ловил чужой замах ещё до того, как тот начинался: по развороту плеча, по переносу веса с пятки на носок, по тому, как набегающий детина чуть приседал, готовя свой удар.

Поэтому я уходил с линии за долю мгновения до того, как там просвистит дубина, подхватывал нападавшего за запястье или локоть, добавлял к его замаху немного его же инерции, и здоровяк по широкой дуге улетал в собственных товарищей, сшибая разом двоих или троих, как кегли. Магию усиления тела я активировал фоном, чисто для страховки.

И страховка пригодилась почти сразу. Один из чёрноглазых достал-таки меня колом сбоку, по рёбрам. Укреплённая кожа приняла удар с глухим стуком, как принимает его хорошо набитая груша, по боку разошлась тупая ноющая боль и на этом… всё.

Я даже не сбился с шага: просто перехватил кол под чужой ладонью, рванул на себя, и мужик, не выпустивший оружие, сам полетел мне навстречу. Оставалось только чуть наклонить голову и подставить лоб под его переносицу.

Послышался хруст, на лицо плеснуло чужой кровью, и он согнулся, зажимая разбитый нос ладонями. На секунду мелькнула мысль добить, но я только цокнул языком, взял его за затылок и отшвырнул в сторону, освобождая себе дорогу к следующим противникам.

А вот дальше началось то, что заставило меня пересмотреть правила игры прямо по ходу партии.

Мужик со свёрнутым набок носом отлетел, полежал секунды три и начал подниматься. Причём не так, как поднимается человек после нокдауна, цепляясь за землю и ловя уплывающий горизонт, а как поднимается механизм: ровно, деловито, даже не потрудившись утереть кровь, которая капала с подбородка на рубаху.

Я скользнул по нему Оценкой и снова увидел одно голое желание убить. Ни боли, ни страха, ни единой другой эмоции— лишь команда, которую организм стремится выполнять, пока держат ноги.

Поэтому на этот раз я уложил настырного без всякой деликатности, коленом в челюсть, и, уже глядя, как он оседает, крикнул своим:

— Полумеры не работают! Они не чувствуют боли! В отключку каждого, иначе будут вставать до упора!

— Да я уже заметила! — зло отозвалась Виктория.

Перед ней как раз во второй раз поднималась тётка с распоротой щекой: кровь заливала ей пол-лица, а она молча перехватывала дубину поудобнее, будто это не её кровь вовсе.

— Да что с ними сде…

Договаривать Виктория не стала. Вместо этого она сделала себя лёгкой, одним касанием взлетела тётке на плечо, крутанулась и обрушилась вниз уже со всем своим весом, впечатав её лицом в грязь так, что брызги долетели до крыльца. Тётка больше не встала, хотя Оценка, которой я мазнул по ней на автомате, подтвердила, что она ещё дышит.

В таком духе всё и продолжилось: хруст ломаемых костей, кровь и множество падающих в грязь тел.

Со стороны это наверняка смотрелось как избиение. Да чего уж там, это оно и было. Только вот альтернативу нам никто не предложил: или жёстко вырубать этих бедолаг, причём так, чтобы гарантированно не поднимались, или рано или поздно кто-то из них сам напорется на собственный нож или словит смертельный удар в висок в этой свалке. Так что мы работали без злости и куража, методично перетаскивая толпу из состояния «стоит» в состояние «лежит».

И на этой методичной работе, к моему тренерскому удовольствию, наша пёстрая компания впервые за весь поход заработала как команда.

Началось с того, что я перестал раскидывать противников куда попало и стал подавать их Виктории: перехват за локоть, доворот, лёгкий толчок, и очередной чёрноглазый, потеряв равновесие, влетал ровно в её зону, где его уже ждал кулак с довеском гравитации.

Она поняла схему с первого раза, даже не переглянувшись со мной: сместилась на полшага и дальше встречала каждого, кого я к ней отправлял. Я ловил противника за локоть, доворачивал и толкал в её сторону, уже без скорости и равновесия, а ей оставалось только ставить точку.

Сизый тем временем в одиночку разносил дальний фланг.

— КУРЛЫК, ЁПТА! А НУ ИДИ СЮДА, ДЫЛДА! — заорал он так, что заложило уши даже мне, и врубился в самую гущу, волоча за собой утыканную шипами биту.

На смертельный замах ему не хватало ни роста, ни веса, зато по коленям, голеням и прочим несущим конструкциям бита работала безотказно. Хрясь, и очередной чёрноглазый складывался. Хрясь, и второй валился на первого.

— БРАТАН, Я УЖЕ ЧЕТВЕРЫХ ВЫРУБИЛ! НЕТ, ПЯТЕРЫХ ДАЖЕ!

— Ты дерись, а не считай! — крикнул я, отправляя очередного детину Виктории под руку.

— ОДНО ДРУГОМУ НЕ МЕШАЕТ! — обиделся голубь и с оттяжкой засветил битой под колено мужику, который как раз замахивался на Викторию сзади. Мужик рухнул, Сизый вскочил ему на спину и с чувством добавил сверху: — Вот и шестооой! А этому отдельно — за то, что со спины! Исподтишка бьют только трусы и налоговая! Не знаю, кто они такие, но братан говорил, что типы очень жуткие и могущественные!

Я быстро заметил, что Сизый не просто сеет хаос, а гонит врагов в нужную сторону: обходит толпу по дуге и своими наскоками сбивает крайних к центру, где их подбирал я и передавал дальше Виктории.

Пару раз с чужих ладоней в нас всё-таки летели тусклые серые сгустки пепла размером с яблоко. Первый шёл в меня, и я на всякий случай пропустил его мимо.

Но оказалось, что я зря волновался, так как второй такой снаряд поймал на себя Сизый. Голубь влетел в него грудью на полном ходу, кувыркнулся через голову, проехался по грязи, и я даже успел слегка испугаться и начать прикидывать, как его реанимировать. Однако уже в следующую секунду мой боевой товарищ вскочил на ноги и озадаченно разглядывал собственную грудь, где по перьям расползалось седое пятно, будто его мазнули извёсткой.

— Он мне перья покрасил! — взвыл Сизый с таким искренним, бездонным возмущением, что мне его даже стало жалко. — Братан, ты видел⁈ Холодной какой-то дрянью! В серый! Да я и так серый, придурок! Хоть бы цвет другой выбрал! А ну иди сюда, я тебя сейчас в красный перекрашу!

И тут метатель сполохов сделал то, чего эти куклы за всю драку не делали ни разу. Он попятился. Мелкими шагами, не сводя с надвигающегося голубя чёрных глаз. Значит, где-то под пеплом ещё сидел живой мужик, и страх этого мужика только что оказался сильнее вложенной в него команды. А это, в свою очередь, означало, что хватка кукловода слабеет: жрец либо терял силы, либо терял контроль.

Сюда же ложилось и то, что я успел прикинуть про сам сполох: влепившись в живое существо на полном ходу, он не убил, не обжёг и даже толком не оглушил — всё ограничилось онемением, холодом и седым пятном. После той магической волны пепла, которую они слепили сообща, эти одиночные плевки выглядели объедками чужой силы, которые жрец бросал марионеткам с барского стола.

Получается, что вся настоящая мощь ушла в первый удар, который сожрал мой огонь. Дальше кукловод либо экономил, либо просто выдохся. И то и другое играло нам на руку.

Мира в драку так и не вступила. Она стояла на крыльце, привалившись плечом к столбу, и наблюдала за побоищем с видом человека, который пришёл на любительский спектакль и в целом не жалеет о потраченном вечере.

За всё время драки до неё добрался один-единственный чёрноглазый, каким-то чудом просочившийся мимо нас. Мира даже не пошевелилась. Только хлестнула хвостом ему по ногам, когда он занёс ступню над верхней ступенькой, и мужик, потеряв опору, пересчитал затылком все три ступени и остался лежать внизу. Гепарда зевнула, на мгновение показав клыки, которым позавидовал бы любой волкодав, и вернулась к наблюдению.

А потом всё неожиданно закончилось. Чернота в одно мгновение исчезла из глаз, и вместе с ней ушла чужая воля, которая всё это время держала людей на ногах. Оставшись без опоры, тела разом вспомнили про сломанные носы, отбитые колени и разбитые головы, люди начали оседать, хватаясь друг за друга, и по двору прокатился общий многоголосый стон.

А когда самые крепкие из них проморгались и начали осматриваться, до них стало доходить, что двор превратился в самое настоящее побоище: повсюду лежали их соседи, кто скрючившись, кто неподвижно, у кого-то из-под головы расползалась тёмная лужа, а у ближайшего к крыльцу мужика рука была жутко вывернута.

И вот теперь они закричали.

Точнее нет, скорее даже завыли. Дико, по-животному, как воет человек, который только очнулся и сразу же увидел под ногами лужи крови.

Но надо отдать этим послушникам должное: сориентировались они быстро. Уцелевшие, с полдюжины или чуть больше, побросали своё оружие прямо в грязь, будто то жгло ладони, и ломанулись в темноту проулка, падая, поднимаясь и толкая друг друга. Так что уже через полминуты перед нашим домом никого не осталось.

Стало тихо, до звона в ушах.

Я стоял посреди этого натюрморта и ждал, пока этот звон осядет. Дышалось ровно, мы даже не запыхались толком, и вот это было по-настоящему показательно. Виктория брезгливо стряхивала с пальцев чужую кровь, и оглядывала двор с таким лицом, будто прикидывала, с кого спросить за этот беспорядок. Сизый же гордо восседал на поверженном противнике, как полководец на холме, и шумно переводил дух.

— Братан, двенадцать в отключке, а ещё двое просто лежат и притворяются мёртвыми, — деловито подытожил Сизый, пересчитав тела когтем. — Мне их растолкать, или пусть и дальше валяются?

Услышав это, оба притворщика вскочили как ошпаренные и рванули к проулку. Только далеко не убежали: Сизый исчез и тут же возник прямо у них на пути, уже с занесённой битой, и с оттяжкой мазнул ею понизу. Подсечка вышла на загляденье, обоих смело с ног, и они покатились по грязи.

— Аккуратнее давай, — окликнул я его. — Не калечь никого впустую, они нам ещё живыми пригодятся.

— Да я нежно! — оскорбился голубь, уже усаживаясь на спину одному из беглецов.

А я тем временем присел над ближайшим вырубленным телом. Мужик лет тридцати, нос свёрнут, но дышит ровно, будет в отключке как минимум несколько часов. Рубаха разошлась по вороту до самого плеча, и в неверном свете догорающего факела я разглядел на этом плече тёмное пятно.

Я наклонился ближе, чтобы рассмотреть, и с удивлением увидел татуировку. Старую, выцветшую, вбитую в кожу лет пятнадцать, а то и двадцать назад, но рисунок читался безошибочно: язык пламени, вписанный в круг. Знак Бога Огня, который я несколько раз видел намалеванным на домах в Сечи. Местные так просили защиту у своего бога.

Я медленно выпрямился, перешёл к следующему и сдёрнул ворот с его плеча. Снова пламя в круге. Третий — то же самое, только знак посвежее и почётче. Четвёртый был чист, зато у пятого метка нашлась на предплечье.

— Вик, — позвал я негромко. — Посмотри.

Она подошла, глянула на плечо, потом на второе, на которое я молча указал, и я увидел, как у неё каменеет лицо.

— Послушники, — сказала она тихо. — Это же послушники бога Огня. Какого чёрта они на нас напали? — Она посмотрела по сторонам. — И ещё этот пепел…

А у меня в голове тем временем со щелчком встал на место ответ на вопрос Сизого, который тот задал ещё после бани: куда делись люди из погасшего храма. Переметнулись, сволочи. И, судя по их количеству, в полном составе.

Осталось только понять, замешаны ли в этом остальные жители деревни…

Я уже открыл рот, чтобы озвучить свои размышления, но в эту секунду мой череп словно пронзили острой иглой. Мир схлопнулся до одной раскалённой точки, и в голове послышалось слабое:

«…Господин… Морн…»

А потом наступила тишина.

— Себастьян, — услышал я собственный голос будто со стороны.

Я закрутил головой, ловя направление. Телепатия не компас, но последний всплеск пришёл слева, из-за домов, оттуда, где чернел дальний край деревни, и я побежал. Босиком, по грязи, через брошенное оружие, мимо тел. Уже на бегу я понял, что бегу не один: слева от меня бесшумно стелилась Мира, обходя меня на полкорпуса, потому что гепарда больше не изображала скучающего зрителя и перешла к охоте, а сзади глухо бухали сапоги Виктории и захлёбывался собственными воплями Сизый.

Он лежал за последним забором, у самой кромки бурьяна. В темноте я сначала принял его за маленький серый камень и чуть не пробежал мимо, но потом камень шевельнулся.

— Себастьян!

Я упал рядом на колени, позабыв про грязь и холод. Бок у кота был разодран: три глубокие борозды через рёбра, шерсть слиплась от крови, и в темноте эта кровь казалась чёрной, как смола. Задняя лапа подломилась под неправильным углом.

Вокруг ран шерсть отливала мертвенной сединой, точно такой же, какая осталась на груди у Сизого, и от неё тянуло тем же могильным холодом, что и от вала пепла. Кот дышал часто, мелко, со свистом, и когда я осторожно, двумя пальцами, коснулся его головы, приоткрыл один глаз.

«…господин Морн…» — голос в голове был очень слабым. — «… я его почти… Ермила…»

— Молчи, — сказал я. — Молчи, дурак старый. Потом расскажешь.

Голос погас, и кот обмяк у меня под ладонью.

Я осторожно, не тревожа лапу, прошёлся пальцами по боку, по рёбрам, послушал дыхание. Борозды глубокие, крови много, выглядело всё это страшно, зато лёгкие целы, живот тоже, и сердце стучало зло и упрямо, как у боксёра, который требует реванша. Жить будет. Отлежится, отъестся, обрастёт и будет ещё лет двадцать отравлять мне жизнь своими комментариями. Я выдохнул, и только по тому, каким длинным получился этот выдох, понял, насколько сильно успел испугаться.

Потом очень бережно, как поднимают ребёнка, я взял его на руки. Кот был лёгкий, горячий, и кровь сразу потекла мне по запястью.

А внутри стало тихо. Родовой огонь ворочался в крови, просился наружу, тёплой волной поднимался к самым ладоням, и я его не гасил. Пусть готовится к бою, потому что совсем скоро он мне пригодится.

Я поднял глаза на спящую деревню, на тёмные мирные окна, за любым из которых мог сейчас сидеть тот, кто дёргал за нити, и негромко сказал в темноту:

— Знаешь, а ведь до этого момента я ещё думал решить дело миром. Найти тебя, скрутить и сдать имперским дознавателям, чтобы они дальше сами разбирались с этим делом.

Себастьян на моих руках слабо шевельнул ухом, будто соглашаясь.

— Но вот за моего котика, сука, ты теперь точно ответишь.