Обратно я шёл медленно, хотя хотелось сорваться на бег. Но бежать было нельзя: каждый шаг отдавался в маленьком теле у меня на руках, так что я переставлял ноги плавно и осторожно, как человек, который несёт через тёмную комнату кружку, полную кипятка.

Мира шла рядом и внимательно осматривала периметр. Вика где-то подобрала магический факел и аккуратно светила мне под ноги. Сизого я отправил во двор сторожить наш улов, и голубь, надо отдать ему должное, выполнил приказ молча, что было для него почти подвигом.

В доме было натоплено. Мира смахнула со стола сушки вместе с недопитым чаем, бросила чистую ткань, и я осторожно опустил на неё Себастьяна. При свете раны выглядели ещё хуже, чем в темноте: три глубокие борозды с рваным краем через весь левый бок, сломанная задняя лапа и странные пепельные отметины, от которых тянуло холодом.

Я прошёлся по фамильяру Оценкой, но вместо привычных строк и процентов дар на пару секунд выдал ощущение чужого холода. Эта дрянь сидела глубоко в ране и медленно расползалась дальше, доставая Себастьяна болью даже сквозь беспамятство.

Мне нужно было понять, с чем предстоит справляться, поэтому я потянулся по внутренней нити, которая соединяет хозяина и фамильяра. Она отозвалась сразу и развернула передо мной куда более полную картину. Холод грыз Себастьяна изнутри, но кот даже в отключке продолжал сопротивляться и из последних сил удерживал заразу на границе ран. Настоящий боец. Только надолго его не хватит.

Я вынырнул из связи и взялся за дело.

— Вика, для начала дай мне побольше света. Потом неси воду, горячую и холодную, лучше сразу с запасом. Мира, доставай из моего мешка рубаху и рви на полосы, а из бокового кармана вытащи зелья: два флакона с зелёным ободком и один с золотым. Поставь рядом, чтобы были под рукой.

Вика на секунду растерялась, и я её понимаю: дочери Императора вряд ли хоть раз в жизни приказывали принести воды. Но она молча кивнула и начала со света: прошлась вдоль стен и поднесла факел к каменным чашам, которые я поначалу принял за обычные подставки. В них занялся ровный белёсый огонь, совсем не похожий на живое пламя, и комната превратилась в сносно освещённую «операционную».

С водой тоже вышло просто. Горячую Вика принесла из бани, а холодную зачерпнула из бочки у крыльца. Мира тем временем выпотрошила мой мешок, с треском разодрала рубаху на полосы и выставила на стол флаконы, два зелёных и золотой.

Наследница вернулась к столу, наклонилась над котом и только теперь по-настоящему разглядела его раны.

— Ужас какой… — выдохнула она и прижала ладонь ко рту.

— Потом будешь пугаться, — спокойно сказал я, не отрываясь от изучения ран. — А сейчас мне нужна твоя холодная голова, поэтому становись напротив и делай всё, что я буду говорить.

Она нервно кивнула и до конца работы не проронила ни слова. Характер у Её Высочества всё-таки имелся.

Начали с простого. Я аккуратно промыл борозды тёплой водой, снял по краям грязь и запёкшуюся кровь, а Мира подавала чистые тряпки и забирала грязные, работая со мной в одном ритме, будто всю жизнь простояла у операционного стола. Полевая выучка боевой химеры пришлась как нельзя кстати.

Мои руки в подсказках тоже не нуждались: за прошлую жизнь они собрали не одну сотню поломанных бойцов. А там, где старого опыта не хватало, выручали интуиция и особая связь с фамильяром. Состояние Себастьяна отдавалось во мне почти как своё, и стоило пережать, как по связи простреливало чужой болью.

Вот только промывка обернулась дурной новостью. Пепельные отметины на чистой плоти проступили ещё отчётливее, серые прожилки уходили от краёв вглубь мяса, и над ними даже воздух казался холоднее. Что делать с этой гадостью, я пока решительно не понимал, а разбираться было некогда.

Зато вторая беда бросалась в глаза и без дара. Кот потерял слишком много крови, и она продолжала уходить.

— Вика, зелёный флакон.

Девушка вложила мне в ладонь холодное стекло. Флакон в её пальцах мелко дрожал. Я пролил по капле вдоль первой борозды и стал ждать. Зелье зашипело, схватилось тонкой плёнкой, края раны потянулись друг к другу. А потом плёнка посерела, расползлась, как гнилая нитка, и рана раскрылась обратно.

— Чёрт…

Я плеснул ещё раз, погуще, но стоило зелью коснуться серых прожилок, как оно сворачивалось и слезало, а рана оставалась открытой.

— Так вот оно что, — протянула Мира у меня над плечом. — Видела я такую пакость. Пока она в ранах, они не затянутся, хоть весь флакон вылей. У нас дома её выжигали очищающими составами, они любую заразу вычищают под ноль. Был бы алхимик под рукой…

— Но у нас нет ни алхимика, ни времени, — оборвал я гепарду. — Погоди, дай подумать минуту.

Я перебирал варианты и всё возвращался к одному вопросу: чем вообще можно выжечь эту заразу из раны?

И тут до меня дошло. Выжечь!

В самом начале боя моё родовое пламя сожрало общую пепельную атаку послушников и даже не поморщилось. И если оно осилило такую магию, то уж пару прожилок в ранах как-нибудь переварит.

— Ладно, рискнём, — сказал я. — Выжгу эту пепельную заразу огнём.

— Артём, твоё пламя не создано для лечения, — ровно сказала Мира. — Я видела, что оно сделало с той атакой. И если у тебя дрогнет рука, то от кота останется одна головешка. Может, поищем другой способ?

— Его нет, — коротко ответил я. — Так что действуем. Придержи ему плечи, чтобы не дёрнулся.

Я поднёс ладонь к первой ране и потянулся к родовому пламени, что тлело где-то глубоко внутри.

«Ну давай, родной, покажи, что ты умеешь не только уничтожать. Помоги мне немного…»

Пламя отозвалось на призыв и плавно потекло по каналам, сначала от груди к правой руке, потом по предплечью, и собралось на ладони.

«Так, уже неплохо. Теперь попробуем небольшой язычок…»

Вот эта команда далась куда тяжелее. Огонь рванул вверх широким рыжим языком, да таким жарким, что по руке до самого плеча прокатило горячей волной.

«Ну нет, приятель, куда собрался. Давай-ка назад…»

Я погнал его обратно, стал поджимать со всех сторон, пока расползшийся язык не вытянулся в тонкую нить не толще спички. Пламя упиралось и лезло из пальцев, и держать его в такой узде было всё равно что зажимать ладонью напор из шланга.

И только тут я сообразил, что прямо сейчас ставлю опыты на собственном фамильяре и любое неверное движение может его убить.

«Чёрт… Спокойно, Артём, всё под контролем. В конце концов, делать невозможное как раз по твоей части.»

Наконец нить перестала гулять и пошла ровно, и я осторожно подвёл её к первой ране, к самым прожилкам, так близко к живому мясу, как только хватало смелости. Огонь поплыл над серостью, и та стала съёживаться и отходить от здоровой плоти, а следом из раны уходил и холод, будто в промёрзший насквозь дом возвращалось тепло. Себастьян под руками Миры вздрагивал, но не просыпался.

«Кажется, работает…»

На второй ране меня чуть не наказали за самоуверенность. Себастьян дёрнулся сильнее обычного, нить прыгнула, и кончик огня мазнул по краю здоровой плоти. В нос ударило палёной шерстью. Сердце пропустило пару ударов, я замер и потянулся по связи: живой, боли не прибавилось, шерсть приняла удар на себя. Повезло. Дальше я вёл нить, дыша через раз, и на каждое движение кота убирал огонь раньше, чем тот успевал дотянуться до живой плоти.

К концу третьей борозды рубаха на спине взмокла насквозь, а в голове гудело так, что тянуло сесть на пол и отрубиться. Зато серых прожилок в ранах не осталось, и холодом от них больше не тянуло. Живой.

— Вика, зелёный флакон. Открой и лей по капле, куда покажу.

На этот раз её руки не дрожали. Быстро учится. Я вёл пальцем вдоль первой борозды, она капала следом, и лечебное зелье Нади шипело на выжженных краях, схватывалось плёнкой и стягивало рану на глазах. Так мы прошли все три борозды, и только когда плёнка застыла, я разрешил себе заняться лапой.

— Теперь держите оба. Мира, корпус. Вика, ладонь вот сюда, на здоровую лапу, и не отпускай. Вправляю.

Кость встала на место с тихим щелчком. Себастьян, не приходя в себя, дёрнулся и пискнул, как обычный уличный котёнок. Я зафиксировал лапу двумя щепками и полосой ткани, проверил повязку и кивнул Вике на следующий флакон.

— Золотой. Три капли на язык, больше нельзя.

Восстанавливающее зелье ушло в кота, и через пару минут его дыхание стало глубже и ровнее. Я ещё раз прогнал по нему дар и убедился: холода в ранах нет, пепел выгорел дочиста. Оставались обычные раны и сломанная лапа, а с такой ерундой организм Себастьяна и сам без труда справится.

Напоследок я тронул нить. Она отозвалась слабо, еле-еле, но на том конце вместо чужого холода снова было живое тепло. И с самого края этого тепла, сквозь сон, до меня долетело едва различимое:

«…господин… Морн…»

— Отдохни, Себастьян… — пробормотал я. — Потом поговорим.

Кот послушался и отключился обратно, теперь уже в обычный сон.

В этот момент снаружи в окно вжалась сизая морда. Голубь расплющил клюв о стекло, разглядел, что кот дышит, оттопырил мне большой палец в серых перьях и убрался обратно на пост. Дисциплина в отряде явно шла в гору.

Теперь, когда за Себастьяна можно было не бояться, я наконец вернулся мыслями к тому, кто его так отделал.

Кто этот жрец и где его искать, я пока не знал. Зато точно знал, с чего начать: во дворе лежало несколько человек, которые наверняка что-то да знают. И вот именно с ними я и собирался сейчас побеседовать.

Сизый расхаживал вдоль лежащих размеренным хозяйским шагом, заложив крыло за спину и волоча за собой биту, а на бревне у плетня красовались составленные в ряд трофеи: вилы, колья и один одинокий цеп, рассортированные по размеру. Пока мы возились с котом, кто-то здесь явно скучал и боролся со скукой, как умел.

— Братан! Докладываю! — обрадовался он мне, как родному. — Тут ровно четырнадцать идиотов. Всех проверил — все живы. Оружие изъял и рассортировал. По убыванию.

— Вижу. Красиво.

— А то. — Он приосанился. — Те, что притворялись мёртвыми, больше не рыпаются. Я им сказал лежать и не отсвечивать, они и лежат. Смирные какие-то, братан. Этот вот ревел даже. Здоровый мужик, а ревел. Я ему даже начал про нелёгкую жизнь химер рассказывать, чтобы немного отвлечь.

— И как… — хмыкнул я. — Помогло?

— Не очень, если честно. Реветь-то он перестал, но начал как-то странно на меня посматривать. С ужасом, будто. Но это уже прогресс, я считаю. — Сизый покосился на дальний край двора, где кто-то глухо застонал. — И это, братан, они просыпаться начали. Вон тот, крайний, уже два раза глаза открывал и вставать пробовал. Домой засобирался. Я ему битой помахал, он передумал и лёг досыпать.

А вот это уже было важно. Времени на спокойные разговоры оставалось немного: через час-другой двор превратится в балаган, и каждого придётся уводить на разговор отдельно. А это потраченное время, которое жрец Бога Пепла может использовать, чтобы скрыться.

Так что начать допрашивать надо было прямо сейчас, и из двух кандидатов нытик выглядел перспективнее: человек, которого так развезло, обычно сам ждёт, кому бы выговориться.

Я присел напротив на корточки и быстро скользнул по нему Оценкой: страх на 91%, стыд на 7%. Нападать он точно не собирается, значит можно разговаривать.

— Как звать?

— Фрол. — Он вздрогнул и тут же зачастил, давясь словами: — Господин, я же не сам! У меня дети! Я вечером корову запер, поел и лёг спать! А очнулся мордой в грязи, руки скручены, а эта пернатая невидаль говорит, что я с колом на людей бросался! А я и драться-то не умею, меня Ермил в позапрошлом годе на спор одной левой уложил!

За моей спиной оскорблённо скрипнуло бревно: Сизый набрал полную грудь воздуха, явно собираясь объяснить, кто здесь невидаль. Я, не оборачиваясь, поднял ладонь, и голубь шумно выдохнул, отложив возмущение до лучших времён.

— Так, стоп. Не торопись. Давай с того места, где ты лёг спать. Что дальше помнишь?

— Да ничего, господин! В том и беда, что ничего! Лёг, а потом сразу грязь и… — Он дёрнул связанными руками и снова начал заводиться.

— Тихо, тихо. Не гони. — Я говорил спокойно, чтобы не раскачивать его ещё сильнее. — Закрой глаза. Вспомни свой вечер. Ты поел, лёг, изба тёплая. Лежишь, засыпаешь. Что дальше?

Фрол недоверчиво покосился на меня, но глаза всё-таки закрыл. С полминуты он молчал, только губы шевелились, будто он заново перебирал свой вечер по шагам. Потом лицо у него дрогнуло.

— Зов… — выговорил он тихо и сам удивился. — Меня словно звал кто-то. Тихо так, ласково… словно мамку снова встретил. И надо идти. Не хочется, а надо, и всё. И я шёл. Ноги шли, а я будто рядом. Просто смотрел.

Получается, всё-таки ментальный контроль. Значит, копаем дальше: вдруг в этой каше мелькнуло хоть одно лицо.

— И что видел?

— Темно. Спину чью-то. Факел. А потом сразу грязь, и рожа болит, и вот он стоит. — Фрол дёрнул подбородком в сторону Сизого и понизил голос: — Страшный.

— Я не страшный, а представительный, — с достоинством поправил Сизый.

Оценка тем временем делала свою тихую работу. Искренность 96%. Значит, не врёт.

— Кто тебя звал, Фрол? Ты знаешь этого человека?

Его лицо на мгновение зависло, после чего он резко мотнул головой.

— Не помню, — выговорил он с чистым отчаянием. — Хоть убейте, не помню. Что звал, помню. А чей голос… — Он вдруг съёжился, как от сквозняка. — А может, и хорошо, что не помню? Может, оно и не надо мне, а?

Ладно. Тогда зайдём с другого конца.

— Фрол, ты буквально полчаса назад швырялся в меня магией пепла.

Мужика перекосило, будто я при нём помянул разом всех его покойников.

— Господин, да что вы! Я с магией отродясь дел не имел! У нас и магов в роду не было, кого хочешь спросите! Корова у меня, поле, рыбалка по воскресеньям…

— Да? — Я наклонился, взял его за ворот и сдёрнул рубаху с левого плеча. На плече, выцветшая до голубизны, сидела старая татуировка: язык пламени в круге. — А это тогда что?

Фрол уставился на собственное плечо так, будто и его ему подкинули. Потом обмяк.

— Так это ж когда было, господин… Молодой был, дурной. Работать неохота, а послушникам при храме житьё: помолись пять раз на дню, подмети двор, и свободен. И кормят до отвала, каждый день каша с мясом. Я и пошёл. Три года прожил, пока тятька не помер и хозяйство на меня не свалилось. Да у нас полдеревни таких! Кто по молодости при храме не отирался?

Оценка невозмутимо показывала всё те же 96%, так что картина складывалась простая: передо мной сидел не культист и даже не бывший послушник, а обычный деревенский мужик, который когда-то нашёл способ есть кашу с мясом и при этом не работать, и до сих пор, судя по мечтательной нотке в голосе, считал ту «сделку» лучшей в своей жизни.

Со второй пленной разговор вышел куда короче, но зато и куда веселее.

Тётку я узнал ещё на подходе, по повязке. Это была та самая, с распоротой щекой, которая дважды бросалась на Викторию, и если после первого раза я списал это на дурную деревенскую крепость, то после второго ей по всем законам полагалось лежать в отключке хотя бы до полудня. Сейчас половину её лица занимал сплошной кровоподтёк, наливающийся от скулы до подбородка.

Я присел напротив, как перед Фролом.

— Как звать?

— Да пошёл ты… — выругалась она и уставилась на меня одним глазом. Второй заплыл и не открывался.

— Уже неплохо, разговор завязался. Тогда давай я сам начну рассказывать твою историю, а ты поправишь, если в чём-то совру. Ты легла спать, среди ночи тебя кто-то позвал, ноги сами понесли, а очнулась уже в грязи. Ничего не упустил?

Вместо ответа она подалась вперёд и харкнула мне в лицо. Точнее, попыталась, потому что рефлексы за две жизни у меня наработаны приличные. Я качнул головой, как от джеба, и плевок просвистел мимо и смачно шлёпнулся на лапу Сизого, который как раз подошёл узнать, почему это допрос идёт без него.

Во дворе на пару секунд стало так тихо, что было слышно, как кто-то из лежавших шумно выдохнул.

— Она в меня плюнула. — Голубь поднял лапу и осмотрел её с брезгливостью хирурга. — Братан, ты видел⁈ Она! В меня! Плюнула! Всё, вопрос решён. Сейчас я её грохну.

Бита пошла вверх, и неизвестно, чем кончился бы этот скорый народный суд, если бы сзади на Сизом не повисла Вика, вцепившись в плечи обеими руками.

— Сизый, нельзя!

— Она первая начала!

— Ты боевая химера, а она связанная женщина!

— Вот именно, что связанная! Удобно же!

— Артём! — Виктория повернулась ко мне, продолжая висеть. — Ну скажи ему!

— Сизый, отставить. Лапу можно отмыть, а свидетеля я тебе потом где возьму?

Голубь оскорблённо стряхнул с себя наследницу и гордо удалился на бревно, бормоча под клюв, что уже ненавидит эту деревню.

Я снова повернулся к пленной и быстро пробежался по ней Оценкой.

Цифры вышли странные. Страх 12%, стыд так вообще по нулям. Для сравнения, у Фрола страх зашкаливал за девяносто, мужика до сих пор трясло от одной мысли о происходящем. А эта сидела связанная посреди чужого двора, с разбитым лицом, и практически меня не боялась.

Нет. Жертва, которую ночью выдернули из постели и погнали убивать людей, так себя не ведёт.

— Отдай-ка мне её на полчаса, — сказала Мира. Гепарда подошла неслышно, как умела только она, и теперь разглядывала пленную поверх моего плеча спокойным, прикидывающим взглядом, каким охотник смотрит на дичь, решая, свежевать на месте или тащить до дома целиком. — Она у меня запоёт.

— Нет.

— Артём. Она же точно знает, где…

— Я сказал нет, и мне неважно, что она знает. Пытать пленных мы не будем! Ни сегодня, ни вообще.

— Пленных? — Мира развернулась ко мне всем корпусом, и в голосе у неё прорезалось рычание. — Она же явно сознательно шла нас убивать! Возможно из-за неё чуть не погиб Себастьян!

— Не из-за неё, а из-за этого проклятого жреца! — Я вскочил резче, чем следовало, и нож, заткнутый за пояс, вывернулся и ушёл в грязь в шаге от её связанных рук. — Всё, закончили. Не будем ругаться при свидетелях. Идём в дом, там и поговорим!

— А с этими как? — спросила Вика. — Так их здесь и оставим? Без присмотра?

— Да куда они денутся, — махнул я рукой и двинулся к дому. — Вон, Сизый присмотрит за ними.

Мира сузила глаза, хлестнула себя хвостом по ноге и пошла к крыльцу первой. Проходя мимо бревна, я поймал взгляд Сизого: голубь смотрел то на меня, то на нож в грязи, и клюв у него медленно открывался. Я качнул головой. Клюв закрылся.

В доме Мира прислонилась к стене у окна и сложила руки на груди.

— С ножом это ты ловко придумал, — сказала она с лёгкой ухмылкой. — Я поначалу даже подумала, что ты и правда решил из себя героя строить.

— А может, и решил, — ответил я, не отрывая взгляда от окна. — Пытать мы бы в любом случае никого не стали.

Мира посмотрела на меня с прищуром, но спорить не стала и молча встала рядом, к самому стеклу.

А за окном тем временем разворачивался спектакль в двух действиях. В первом послушница бочком, по сантиметру, подбиралась к ножу, не сводя глаз с Сизого. Во втором Сизый вдохновенно валял дурака: сначала он принялся крутить биту рукой, как заправский жонглёр, чуть не уронил и воровато огляделся, потом начал отрабатывать грозные боевые позы, замирая в каждой на пару секунд, а под конец нашёл лужу и надолго завис над собственным отражением, что-то поправляя в перьях на груди.

Ну давай, тётка, не тяни. Бери нож и сваливай!

И она повелась. Прижала нож коленом, завозила верёвкой по лезвию, всё быстрее и быстрее, дёрнула, и верёвка лопнула. Тётка перекатилась к забору, замерла на секунду, ожидая окрика в спину, а не дождавшись, поднялась и побежала к лесу, пригибаясь так неумело, что её было видно, наверное, с другого конца деревни.

— Уйдёт же, — без выражения сказала Мира. Кончик хвоста у неё уже ходил из стороны в сторону.

— Так и задумано, — ответил я, провожая взглядом серое пятно, мелькавшее между заборами. — Ну что, посмотрим к кому именно она нас приведёт?

Мира хищно улыбнулась и кивнула.

Охота началась.