Я отставил кружку.

— ' Ты где сам? В безопасности?'

— «Обижаете…» — В мысленном голосе прорезалась та ленивая усмешка, которую он умудрялся передавать даже без единого мускула на морде. — «Бегу практически рядом с ними. Для этих людей я обычный деревенский кот, вышедший по своим кошачьим надобностям. Один даже нагнулся и почесал меня за ухом. Я милостиво позволил. Доверие толпы, господин Морн, обходится удивительно дёшево, когда ты пушистый.»

Себастьян ещё не договорил, а я уже стоял у окна и отгибал край занавески — аккуратно, без резких движений, чтобы не спалиться перед теми, кто, возможно, уже следил за нашим домом.

От деревни к нам ползла цепочка факелов, штук пятнадцать-двадцать, и в их рваном дымном свете я разглядел толпу, которая двигалась прямо на нас — не растянутой гурьбой, как ходят пьяные или зеваки на пожар, а плотной кучей, локоть к локтю, так, будто держаться друг за друга было единственным, что не давало этим людям развернуться и разбрестись по домам.

Любопытная деталь. Я отпустил занавеску.

— У нас гости, — бросил я через плечо, не оборачиваясь. — Собирайтесь. Судя по темпу, минут пять есть, может, чуть больше.

Мира бесшумно поднялась со своего места, и глаза её сузились до двух янтарных щелей, в которых не осталось ничего от разморенной ужином и баней химеры — лишь один холодный расчёт.

Сизый же, который секунду назад с упоением доедал сушки, будто от этого зависела судьба Империи, выскочил из-за стола так резко, что едва не отправил всю посуду в короткий, но запоминающийся полёт.

— Что? Кто? Где⁈ — затараторил голубь, и в голосе паника мешалась пополам с самым натуральным, ничем не прикрытым предвкушением. — Братан, нападение⁈ Я готов! Я, вообще-то, давно готов, я ещё за ужином внутренне готовился, пока доедал третью порцию кабанятины, я всегда готов, я вот прямо щас готов, спроси у меня — готов! Ты только цель покажи, кого бить-то будем⁈

Перья на загривке встали дыбом, глаза горели, и весь он подобрался и подрагивал, как перетянутая тетива, которую вот-вот сорвёт с зацепа. Многовато огня для гостей, о которых мы пока не знаем ровным счётом ничего.

— Не торопись, — сказал я, не повышая голоса. — Никого пока бить не будем. Мы не знаем, ни кто они, ни чего хотят, а ты уже готов кидаться на первого встречного. Так что остынь, хорошо, и без отмашки вперёд не лезь.

Сизый набрал воздуху, явно собираясь возразить, но напоролся на мой взгляд и с усилием выдохнул обратно, что в его исполнении было почти подвигом.

Впрочем, ему всё равно надо было куда-то девать нахлынувшую энергию, поэтому голубь тут же сгрёб с лавки свою биту, и принялся её осматривать с дотошностью ювелира, оценивающего краденое колье. Провёл когтем по шипам, проверяя, все ли на месте, качнул биту в руках, ловя баланс, а под конец пару раз рубанул воздух, примеряясь, будто уже прикидывал, чью голову она приласкает первой.

— А кто там вообще идёт? — Виктория рванула завязки одной из походных сумок и вытряхнула прямо на пол свою тёмную боевую одежду.

— По словам Себастьяна, послушники бога Пепла.

— Культисты? — Мира на середине фразы уже поймала клинок, соскользнувший с рукояти ей в ладонь. — Как здесь всё запущено…

— Не думаю, что они опасны, — я пожал плечами. — Но держите ухо востро, такие могут преподнести пару сюрпризов.

Виктория тем временем стянула через голову ночную рубаху одним движением, не заботясь о том, кто и что успеет разглядеть, — просто отшвырнула её на лавку и на пару секунд осталась стоять как есть, пока тянулась за штанами. Грудь при этом качнулась так, что мысль о культистах на мгновение потеряла всякую актуальность, и я, как человек в целом воспитанный, честно велел себе смотреть в окно.

Вот же провокаторша. Ведь знает, что делает…

Сизый среагировал куда решительнее: голубь мгновенно развернулся к стене всем корпусом, задрал клюв к потолку и с преувеличенным усердием засвистел какую-то кабацкую мелодию, всем своим видом изображая существо, которое оказалось здесь совершенно случайно и вообще ничего не видело.

Виктория на эти телодвижения не обратила ни малейшего внимания — уже через секунду натянула штаны, а следом взялась за куртку.

— Значит, наши подозрения не так уж и беспочвенны, — сказала она, продевая руки в рукава и застёгивая куртку сверху вниз. — Прекрасно. Хоть разомнусь перед сном.

Три браслета один за другим щёлкнули на запястье, пара кулонов легла на шею, а под конец она достала из сумки четыре мелких тёмных камешка, подбросила их разок на ладони, взвешивая, и рассовала по карманам куртки.

Мира к тому времени затягивала на бёдрах ремень с метательными ножами, вгоняя клинок за клинком в петли, а её острые уши уже ловили за окном то, что остальным пока было недоступно.

Я поправил на поясе меч, привычно проверяя, легко ли он выходит из ножен, и оглядел нашу пёструю компанию, едва удержавшись от смешка. Трое из нас выходили навстречу гостям ровно в том виде, в каком нас застали, то есть босиком и полураздетые, так что со стороны мы напоминали не грозный боевой отряд, а бродячую цирковую труппу, которую подняли посреди ночи и погнали на сцену, не дав даже натянуть штаны.

И только Виктория стояла во всеоружии, будто готовилась к по-настоящему серьёзному сражению.

— Выходим.

На крыльцо я вышел первым, остальные потянулись следом. Ночной воздух ударил в лицо прохладой и гарью — где-то за домами уже чадили те самые факелы, хотя саму толпу пока скрывали дома.

Из темноты вынырнула серая тень и в три бесшумных прыжка взлетела на перила рядом со мной. Себастьян. Шерсть гладкая, поза расслабленная, и только кончик хвоста ходил из стороны в сторону, выдавая, что кот всё же немного нервничает.

— «Не хочу вас расстраивать, господин Морн, но большинство из тех, кто к нам направляется, — маги. И, судя по всему, не самые слабые.»

Маги. Я прокрутил в голове весь вечер, но не вспомнил ни одной магической татуировки на руках у местных. Обычный деревенский народ, ничего необычного.

— «Ты уверен? Откуда столько магов в богом забытой дыре?»

— «Да в том-то и дело.» — Себастьян повернул ко мне морду. — «Жреческая магия совсем другого рода. Ей татуировка ни к чему, оттого таких и распознать почти невозможно, пока они сами себя не покажут.»

— «Превосходно. А раньше предупредить было нельзя?»

Кот чуть прищурился, склонил голову набок и ответил с иронией в голосе:

— «Ну… если честно, я по наивности полагал, что вы всё же посещали школу и худо-бедно знакомы с теорией магических разновидностей.»

Вот же зараза. Как же вовремя пришлись бы сейчас воспоминания прежнего Артёма, услужливо подсунувшие нужную страницу из учебника. Но нет, память покойного хозяина тела на такие мелочи была на редкость скупа, и всё приходилось выучивать заново, порой попадая в такие вот неловкие ситуации.

Впрочем, причин для волнения всё равно не было. За спиной у меня стояла боевая химера-убийца, в крови дремал родовой огонь, а рядом застёгивала последний ремень обладательница редчайшего дара гравитации. Что нам сделает горстка деревенских фанатиков с вилами?

Ответ на этот вопрос как раз выходил из проулка.

Толпа вытекла между домами двумя рукавами и растеклась широким полукругом перед крыльцом, аккуратно отрезав нас от деревни.

Я насчитал человек двадцать, и зрелище скорее озадачивало, чем пугало. Это был разномастный сброд, вооружённый чем попало: у кого вилы, у кого топор на длинной рукояти, у кого просто увесистая дубина или кол, наспех выломанный из ближайшего плетня и ещё торчащий щепками на срезе.

Так в глухом захолустье и сколачивают ополчение на скорую руку, когда из леса повадился таскать овец медведь-шатун. Такое ощущение, что они не драться шли, а чисто припугнуть. Взять на понт, как говорили в моём прошлом мире.

Вот только я точно знал, что под видом перепуганных крестьян с вилами к нам приближалась толпа магов, да ещё и служителей Бога Пепла. И оттого весь их маскарад смотрелся тем страннее.

Они ведь прекрасно знали, кто мы такие, — я сам, разыгрывая легенду, представился главой артели, что гоняет химер во Вьюжный на заработки. То есть в их глазах мы были бандой наёмников, каких на этих трактах пруд пруди: публикой тёртой, битой и привычной защищать свои интересы силой. Поэтому выходить против такой с вилами да кольями — затея, мягко говоря, странная.

Так на что был расчёт? Прикинуться безобидным сбродом, подойти вплотную и с двух шагов ударить магией? Или чем там обычно бьют послушники Пепла. Дешёвый маскарад, да и только.

Разгадка, впрочем, нашлась быстро.

Я повёл взглядом по первому ряду, быстро оценивая одного за другим.

Долговязый с топором. Дар зачаточный, почти пустой, а в эмоциях — не ярость, а самая обыкновенная растерянность пополам со страхом.

Дальше. Мужик рядом, что вцепился в вилы. То же самое. Ни искры настоящего боевого дара, ни решимости, одна только ненависть, и та как будто чужая. Похоже, он и сам подсознательно не понимал, за что именно нас ненавидит.

Следом шли тётка с колом и парень с перекошенным лицом. Ещё один, ещё. Я перебирал их одного за другим, и с каждой новой информацией картинка складывалась всё отчётливее, пока не сложилась окончательно и не перевернула всё, что я успел себе навоображать, пока разглядывал факелы из окна.

Ни ледяной фанатичной воли, ни горящих глаз сектантов, готовых по одному слову идти за тёмным богом хоть в огонь, хоть в воду, хоть в соседнее измерение. Ничего из того джентльменского набора, что я себе уже нарисовал.

Передо мной стояла толпа перепуганных, растерянных людей, которые и сами толком не понимали, что они тут делают и зачем сюда притащились посреди ночи. Их злость была чужой, будто кто-то аккуратно вложил её им в головы. А собственного запала хватало разве что на то, чтобы стоять плотной кучей и не разбегаться.

И, что самое интересное, среди них не было ни одного знакомого лица. Странно.

Вперёд выступил долговязый детина с факелом в одной руке и топором в другой. Руки у него подрагивали, и пламя дёргалось в такт этой дрожи, будто само нервничало вместе с хозяином. Он набрал в грудь побольше воздуху и заголосил, срываясь на петуха уже на второй фразе:

— Зря вы… это… сюда! Зря пришли, вот! Не надо было вам… в общем, оно вам не надо, чего вы полезли-то? Зоряна… она это… виновата она, сама! А вы…

Он внезапно завис, словно забыл заученный текст.

— А мы? — подсказал я участливо, когда пауза затянулась.

— А вы уходите! — обрадовался он подсказке. — Пока… это… пока целые!

— Информативно, — кивнул я. — Особенно вот это «это». Три раза. Прямо чувствуется, что готовились.

За спиной у меня радостно заёрзал Сизый.

— Братан, а можно я? — Сизый шагнул вперёд, поигрывая своей утыканной шипами битой, и ткнул ею в сторону оратора. — Слышь, гроза деревенская, а ты чего такой серьёзный? Стоишь тут, топором угрожаешь. Ты свою речь-то хоть репетировал или прямо так, экспромтом решил нас напугать? Потому что если так, то я тебе как профессионал говорю: не сработало. Вот совсем.

Долговязый беспомощно оглянулся на своих, но не нашёл там ни поддержки, ни даже намёка на то, что делать дальше. Речь, которую ему явно вложили в голову перед выходом, иссякла, а импровизировать беднягу жизнь не научила.

Я уже почти проникся к нему сочувствием и собирался сам вытянуть разговор в нужную мне сторону, но не успел, так как всё резко переменилось.

Толпа выпрямилась. Ещё секунду назад они горбились, переминались и жались друг к другу, а теперь все как один стояли навытяжку, расправив плечи и вскинув подбородки.

А следом почернели глаза. У всех разом, в один и тот же миг, и чернота залила не зрачки и даже не радужку, а весь глаз целиком, от края до края, словно каждому плеснули под веки по горсти жидкой смолы.

Я машинально скользнул по ним Оценкой, и больше не увидел ни растерянности, ни страха, ни наведённой ненависти. Вместо всей этой пёстрой человеческой каши дар выдавал у каждого одно и то же безумное желание убивать. Это была холодная, бесконечная и ничем не разбавленная жажда чужой смерти.

Долговязый заговорил снова. Только теперь его голос звучал совершенно иначе.

— Вы влезли туда, куда влезать не следовало… — сказал он ровно, без единой запинки, которыми он давился минуту назад. — В дела, которые вас не касаются и касаться не могут. Бог Пепла не прощает подобного любопытства.

Ага. Вот теперь стало по-настоящему интересно.

— Зоряна мертва, — продолжал голос чужими губами, и остальные стояли за спиной говорящего немым чёрноглазым строем. — Она мертва, и так тому и быть. Уходите. Забудьте это имя. Забудьте дорогу сюда. Второго предупреждения не будет.

Я обвёл взглядом толпу, застывшие лица, черноту вместо глаз, и понял, что сейчас буду говорить с кем-то другим. Кто-то сидел за их спинами, дёргал за ниточки и вещал через первого попавшегося, как через рупор, сам при этом оставаясь в тени.

— Жрец, — тихо, одними губами выдохнула Мира у меня из-за плеча. — Артём, это жрец.

— Знаю… — так же вполголоса отозвался я, не переставая улыбаться толпе. — И хочу его немного спровоцировать.

А потом я заговорил уже в полный голос, весело и громко, чтобы слышали и эти, и тот, кто прятался за ними в темноте.

— Жрец… а жрец, — протянул я, неторопливо озираясь по сторонам. — Ты ведь где-то здесь, верно? Но вместо того чтобы выйти и поговорить по-мужски, ты передаёшь нам записочки через подружку, будто стеснительная барышня перед первым свиданием. Выходи уже. Я даже бить тебя не стану. Наверное. Просто задам всего пару вопросов, и разойдёмся.

Тишина не спешила отвечать, и я развёл руками, изображая искреннее огорчение.

А потом долговязый резко, неестественно быстро повернул ко мне голову и растянул губы в широкой улыбке. Только вместо обычных человеческих зубов во рту у него торчал ряд тонких кривых иголок, посаженных вкривь и вкось, как гвозди, что вбивал пьяный плотник.

Виктория рядом вздрогнула и отшатнулась на полшага, а кто-то в задних рядах довольно, утробно загудел, обрадованный произведённым впечатлением.

Меня же, к их явному разочарованию, это совершенно не проняло.

— Мужик, тебе бы зубы полечить, — я оглядел его пасть с ленивым сочувствием. — Это же кошмар просто. И как ты вообще живёшь с этим? Больно, наверное?

Толпа смотрела на меня чёрными глазами и, кажется, совершенно не понимала, что вообще происходит и почему жертва, которой полагалось трястись от ужаса, вместо этого читает лекцию.

— И вообще, если уж вы задумали меня напугать, стоило придумать что-нибудь посерьёзнее, — продолжал я, входя во вкус. — Оформить на меня ипотеку. Да не простую, а в валюте. Или вон налоговую натравить. Вот это, дружище, по-настоящему страшно, тут любой храбрец поседеет, уж поверь.

Краем глаза я поймал, как Виктория покосилась на меня с откровенным недоумением, будто всерьёз усомнилась, всё ли у меня в порядке с головой. Мира глядела примерно так же. Оно и понятно: для них все эти слова были пустым набором звуков и связать их с чем-то страшным не выходило при всём желании.

Ну да ничего. Главное, что мне самому было смешно, а остальное подождёт.

Но вот Вике было явно не до шуток. Она шагнула вперёд, встала рядом со мной, и от неё потянуло знакомым холодком, тем самым, что появлялся всякий раз, когда дочь Императора переставала себя сдерживать.

— Я знаю, что ты меня слышишь, — проговорила она негромко и очень ровно. — Ты ведь там, за их спинами. Прячешься…

Марионетки молчали. Молчал и жрец, но я заметил, как долговязый чуть склонил голову набок, прислушиваясь.

— Ты оговорил девчонку, — продолжала Виктория, и голос пока держался ровным, только в глубине его уже натягивалась струна. — Свалил на неё то, что сделал сам, лишь бы уйти от расплаты. А теперь пригнал сюда ещё и этих несчастных. — Она повела рукой вдоль чёрноглазого строя. — Влез им в головы, стёр волю и выставил вперёд, под удар, чтобы отсидеться за их спинами.

Пока она говорила, я едва заметно повёл двумя пальцами у бедра, вниз и в сторону, туда, где начиналась темнота. Себастьян понял меня без слов. Серой тенью он бесшумно стёк с крыльца, скользнул в ночь за спинами толпы и пошёл по широкому кругу, осматривая округу в поисках того, кто дёргал за ниточки весь этот чёрноглазый хор.

Тем временем Вика закипала на глазах, и, казалось, вот-вот готова сорваться. Поэтому я решил ещё раз попробовать использовать дипломатию:

— Слышь, жрец, — бросил я в темноту. — Ты бы выходил по-хорошему, а то моя спутница скоро перестанет себя сдерживать.

Но Виктория уже шагнула вперёд, обрывая меня на полуслове.

— Знаешь, я много чего ненавижу, — голос её начал опускаться. — Ненавижу лжецов. Ненавижу трусов, которые бьют исподтишка. Ненавижу тех, кто прячется за чужими спинами, потому что кишка тонка ответить за себя самому. Но больше всего на свете я ненавижу, когда за чужую подлость расплачиваются невинные…

Она подняла руки, собрала с плеч тяжёлые светлые волосы и стянула их в тугой узел тонким кожаным шнурком, который явно держала под рукой как раз для таких случаев.

— Ну всё, волосы убрала… хана вам, — сказал я вполголоса, шагнув следом. — Вик, ты только помягче с ними. Эти бедолаги ни в чём не виноваты. Так что не калечь, если получится.

Она обернулась ко мне вполоборота, и в глазах у неё стоял звенящий холод.

— Тогда помоги…

Я усмехнулся и встал рядом с ней, плечом к плечу.

— А куда я денусь.

С другого бока, вразвалку и поигрывая своей утыканной шипами битой, выдвинулся Сизый, всем видом показывая, что уж он-то этого момента ждал весь вечер.

— Наконец-то! — выдохнул голубь с чувством. — Я думал, мы тут до утра болтать будем.

И только Мира отступила чуть назад, в тень крыльца, и качнула головой.

— А я, пожалуй, просто понаблюдаю…

И в этот самый миг долговязый вскинул руки. Следом, будто по беззвучной команде, то же самое сделала вся толпа, и между пальцами у каждого набухло и заклубилось мёртвое серое пламя.

Воздух разом сделался тяжёлым и холодным, будто кто-то распахнул дверь в остывший на морозе склеп. Факелы разом присели, съёжились до синих огрызков, а серая муть на ладонях всё росла, наливалась, тянулась друг к другу, сплетаясь над толпой в одну сплошную клубящуюся стену.

Двадцать ударов слились в один. Земля дрогнула, воздух взвыл, и на нас, сминая всё на пути, покатился вал мёртвого пепельного огня, от которого не осталось и следа недавней жалкой искорки.

Кажется, пришло время размяться!