Вот это поворот.

Я ещё раз прокрутил в голове Ермила, попробовал примерить на него роль жреца тёмного бога, и эти два образа никак не сходились.

Мрачный — это да, тут без вопросов. Взрывной — тоже, я только что в этом убедился, когда он голыми руками чуть не свернул парню шею. И характер дрянной, с таким человеком общаться — никакого удовольствия. Вот только какой из него, к чёрту, жрец?

Был у меня в прошлой жизни ученик. После того как завязал со спортом, он пошёл работать в отдел по борьбе с экстремизмом и за пару лет нагляделся там сектантов всех мастей: от безобидных чудаков, которые ждали конца света по расписанию, до совсем уж мутных типов, что резали по подвалам всякую живность во славу очередного тёмного божка.

Как-то за пивом я спросил его, как с виду опознать человека, который сколачивает вокруг себя секту. В голове у меня уже сидела готовая картинка: безумец с горящими глазами и пеной у рта. А он только посмеялся.

Безумец, говорит, поорёт про конец света на площади, соберёт вокруг себя десяток таких же чокнутых, и кончится всё либо обычной дракой, либо больничной палатой для буйных.

Настоящий вожак другой. Тихий, обаятельный, из тех, кто посмотрит тебе прямо в глаза, скажет пару правильных слов, и через пять минут ты будешь в полной уверенности, что он единственный человек, который тебя по-настоящему понимает.

А дальше всё идёт по накатанной. Сперва он окружит тебя заботой и вниманием, потом незаметно подкинет мыслишку, что весь остальной мир тебя в грош не ставит и только он понимает тебя по-настоящему.

Потом по ниточке, по волоску отрезает тебя от родни, от друзей, от всех, кто способен сказать поперёк хоть слово, и делает это так мягко и осторожно, что ты сам ничего не замечаешь. А в один прекрасный день вдруг обнаруживаешь, что увяз в секте по самые уши.

И вот тогда, когда деваться уже некуда, он показывает настоящее лицо.

Так вот, под это описание Ермила не подходил совершенно. Грубый, как обух топора, и всё, что у него внутри, тут же без утайки лезло наружу и читалось на лице. Так что заговаривать зубы и заглядывать в глаза он умел примерно так же, как медведь — танцевать вальс.

Хотя, с другой стороны, кто я такой, чтобы судить с наскока? Этого Ермила я видел от силы час, да и то по большей части со спины, когда тот тихо напивался со своими друзьями. А Митяй прожил с ним бок о бок всю жизнь, в одной деревне, и явно не от хорошей жизни ткнул пальцем именно в него.

Так что прежде чем списывать его догадку в утиль, стоило бы разобраться, на чём она вообще держится.

Я промолчал, не перебивая, и парень, словно прорвав в себе какую-то плотину, зачастил дальше:

— В ту ночь, когда храм погас и пропала Зоряна, я своими глазами видел, как Ермила уходил в лес, по направлению к храму. А наутро всё и открылось, ну я и кинулся к людям, кричу: Ермила там был, Ермила ночью к храму ходил! А мне никто и не поверил. Он же охотник, ему по лесу шастать что днём, что ночью дело привычное, вот он и отбрехался, будто зверя всю ночь выслеживал. Ему тогда поверили. А он с того самого дня нас с матерью и взялся изводить, проходу не давал, будто мы ему чем насолили.

Парень сглотнул, перевёл дух и поднял на меня глаза.

— Это он жрец Пепла, понимаешь ты или нет? Он, и больше некому! Не сестра, она же светлая была, чистая, она в своего Бога Огня всей душой верила. А этот, злой, он там был в ту ночь, он храм и погасил, он Зоряну и сгубил. А его все покрывают, потому что при старосте правая рука, потому что охотник, потому что мужик уважаемый. Один я правду знаю. Один на всю деревню!

Я внимательно слушал и пытался сложить в голове всё, что выложил передо мной парень. И получалось, если честно, негусто, потому что всё его обвинение держалось исключительно на личной неприязни да на том, что в ту ночь Митяй заметил охотника в лесу. Причём заметил даже не у самого храма, а просто бредущим в ту сторону, что при всём желании ничего не доказывало.

Понятно, почему тогда поверили Ермилу, а не девятилетнему пацану, который только что лишился сестры и вдобавок услышал, что та якобы спуталась с тёмным богом. На месте деревенских так поступил бы любой: с одной стороны взрослый уважаемый мужик, с другой обезумевший от горя мальчишка. Тут и выбирать не из чего.

Но при первой же возможности надо будет спросить Тихона, проверяли ли они тогда охотника всерьёз или отмахнулись и забыли. Впрочем, это позже. Сейчас передо мной стояла задача поважнее: успокоить парня, потому что внутри у него бурлил такой котёл, что он запросто мог наломать дров.

Поэтому я взял его за худое плечо, поймал взгляд и негромко произнёс:

— Послушай меня. Я верю, что ты и вправду видел той ночью Ермила. — Парень вскинулся, словно не поверил собственным ушам, но я слегка придавил ладонью, не давая ему снова сорваться в крик. — Но сейчас тебе нужно успокоиться и взять себя в руки. Ступай-ка домой, дождись мать, но про нас пока не говори — не стоит тревожить её раньше времени. Мы тут спокойно всё разузнаем, а потом сами к вам заглянем и обо всём потолкуем. Договорились?

Парень смотрел на меня недоверчиво, исподлобья, но в глазах у него впервые за весь вечер мелькнуло что-то живое. До этого там стояли только злость и глухая тоска, а теперь сквозь них проступила слабая, почти задавленная тень надежды.

Он молча кивнул, и от этого кивка мне сделалось как-то… гадко, что-ли.

Ведь пацан искренне решил, будто наконец отыскался человек, который ему поверил и готов помочь, а на деле я всего лишь не хотел, чтобы он сделал что-то необдуманное. Просто другого способа увести его со двора и удержать дома у меня сейчас не было, поэтому пришлось немного обнадёжить парня.

Митяй ещё немного потоптался на месте, зыркнул на меня в последний раз, словно проверял, не передумаю ли я, и растворился в темноте между домами.

А я постоял ещё с минуту, остывая и приводя мысли в порядок, и только потом вернулся обратно к столу.

Тем временем над деревней совсем стемнело. Двор тонул в густых синих сумерках, и только огоньки фонарей и жаркие отблески из приоткрытой двери выхватывали из темноты лоснящиеся, разморённые лица. Застолье вовсю продолжалось, и моего короткого отсутствия, кажется, никто не заметил. Кроме, разве что, Тихона.

Староста проводил меня внимательным взглядом, в котором на одно короткое мгновение не осталось ни капли давешнего тепла, а потом снова, как ни в чём не бывало, расплылся в радушной улыбке.

Я опустился обратно на своё место за столом, выждал пару секунд и заговорил, будто между делом:

— Тихон, а ведь матери Зоряны до сих пор нет. Может, послать за ней кого-нибудь?

Тихон неспешно огладил бороду, словно прикидывая, что ответить.

— А вот этого, мил человек, я делать не стану, — он развёл руками. — В лес на ночь глядя у нас суются всего двое: Аглая да Ермила. Только охотник наш сейчас злой, как сто чертей, ты сам всё видел, такого посылать без толку, он сейчас и родную мать пошлёт куда подальше. А прочие нипочём в темноту не сунутся, особенно после того, как ты нам про неупокоенную душу Зоряны рассказал. Народ у нас тёмный, суеверный, их теперь до самого утра из домов не выковыряешь.

Он чуть склонился ко мне через стол и сказал уже более расслабленно:

— Да ты не тревожься попусту. Аглая всегда заполночь возвращается, годами так ходит. Ничего с ней не сделается, дорогу она знает лучше всякого. Так что скоро дома будет, живая и здоровая, вот увидишь.

Тихон хлопнул ладонями по коленям, разом отметая всю эту тему как решённую.

— А вы пока располагайтесь, отдыхайте. Ночевать определим в пустой дом на отшибе, у самой воды. Держим его как раз для таких гостей, чтобы заезжему человеку было где выспаться. Там и озеро под боком, и банька своя при доме. Я уже велел и затопить, и на стол накрыть. Банька у нас знатная, не пожалеете.

Четыре дня в седле берут своё. Тело ныло от долгой дороги, одежда задубела от пыли и пота, и принюхиваться к самому себе мне совсем не хотелось, чтобы лишний раз не расстраиваться. Так что горячая вода и нормальный сон были сейчас не роскошью, а насущной необходимостью.

Но усталость я бы ещё потерпел, это ничего. По-настоящему мне просто нужна была свободная и тихая минутка, чтобы сложить все пазлы, которые я собрал за вечер и хорошенько всё обдумать.

Так что я глянул на Викторию, на Миру, на осоловевшего от сытости Сизого и согласился.

Двор тут же пришёл в то же ладное, отработанное движение, что и в начале вечера, когда из пустоты собрался накрытый стол. Женщины ловко составляли в стопки опустевшие миски, мужики растаскивали лавки, кто-то уже волок к колодцу гору посуды, и застолье на глазах рассыпалось, а народ потихоньку расходился по избам, на ходу зевая и переговариваясь вполголоса.

Сам староста поднялся, кряхтя и упираясь ладонями в колени, и поманил нас за собой широким хозяйским жестом.

— Пойдёмте, гости дорогие, провожу. Дом для вас на другом конце деревни, тут недалеко.

Я встал следом, и вместе со мной из-за стола выбрались Виктория с Мирой. Сизый завозился было, прикидывая, не выгоднее ли остаться там, где ещё не всё убрали, но быстро сообразил, что без меня его всё равно скоро прогонят. Так что он тяжело вздохнул, нехотя оторвался от еды и побрёл за нами, бросая через плечо тоскливые взгляды на так и не доеденные блюда.

Тихон вёл нас через всю деревню, узкой тропкой между тёмных, вросших в землю домов. Под ногами поскрипывала прихваченная морозцем земля, кое-где в окошках ещё горел слабый жёлтый огонёк, и над деревней стояла плотная тишина, какая бывает только в глухом захолустье.

Где-то на дальнем конце ещё догуливали припозднившиеся, оттуда долетали обрывки песни и пьяные радостные выкрики, лениво лаяли потревоженные собаки, но всё это звучало глухо и далеко, будто за толстой стеной.

— Дом, в котором заночуете, у нас особый, гостевой, — рассказывал Тихон на ходу, не оборачиваясь. — Деревня его сообща держит. Прежде-то к нам нет-нет да заглядывали: купцы, наёмники, мало ли кого дорога занесёт. Нынче, понятно, реже, но дом стоит, прибранный и протопленный.

Дом и вправду стоял на отшибе, у самого края деревни, чуть в стороне от остальных. Крепкий приземистый сруб, тёмные окна, низкое крыльцо в две ступени. Тихон толкнул дверь, и нас обдало тёплым нутром жилья: пахло протопленной печью и сухими травами.

Мы прошли внутрь, и я бегло огляделся, отмечая, что к нашему приходу тут и впрямь подготовились. Печь дышала ровным теплом, стол был протёрт, у стены стояли застеленные лавки, а в углу темнел таз с водой. Мы скинули с плеч поклажу, составили оружие к стене, и от одной мысли, что можно наконец стянуть с себя пропылённую дорожную одежду, по телу прошла тёплая, ленивая волна.

Баня нашлась тут же, в нескольких шагах за домом. Чёрный приземистый сруб едва угадывался на фоне такого же чёрного озера. Из всех щелей под крышей уже сочился наружу пар, а от нагретого дерева крепко тянуло берёзовым листом.

Мужик, который топил баню, выглянул на наши голоса, вытер ладони о штаны и доложил старосте, что каменка дошла и можно заходить.

— Вот и ладно. — Тихон огладил бороду и повернулся к нам. — Только не серчайте, банька у нас маленькая и протоплена несильно, надолго тепла не хватит. Так что идите все разом. Вместе зайдёте — все и помоетесь. А станете ходить по одному, так пока дойдёт черёд до последнего, баня уже остынет. Заново топить не стану, дров заготовлено мало, а зима ожидается долгой и холодной.

Мужики потянулись прочь от сруба, и староста двинулся за ними, бросив через плечо, что зайдёт за нами утром. Я кивнул ему вслед, а потом спохватился и окликнул:

— Тихон, последнее. Дом матери Зоряны где?

Старик обернулся, на мгновение задумался и махнул рукой куда-то в темноту.

— Да рядом тут. Пройдёшь пару домов обратно, у колодца возьмёшь влево, и третий дом справа — твой. С воротами, на которых огонь намалёван. Не промахнёшься, в общем. — С этими словами он растворился в темноте вслед за мужиками, и скоро ни шагов его, ни голосов уже не было слышно.

Мы остались одни возле тёплого, дышащего паром сруба. Я ещё раз, теперь уже про себя, повторил дорогу до нашего дома, чтобы потом не плутать в темноте, и перевёл взгляд на баню.

И вот тут возникала загвоздка. Растопили её на один заход, а нас четверо, причём одна — дочь Императора, а вторая свирепая убийца с неизвестным запасом стеснительности. Кто их, химер, разберёт: вдруг они по-тихому устраняют всех, кто их хоть раз смутил.

Ну его нафиг, короче.

— Идите вдвоём, — сказал я, кивнув на дверь. — А я в озере ополоснусь.

Мира фыркнула, и в её глазах мелькнуло что-то откровенно насмешливое. Она неторопливо повела плечами, потянула завязки, и сарафан скользнул вниз, собравшись у её ног мягкой грудой.

— А что такое, Морн? — она стояла передо мной в полный рост, нисколько не смущаясь. — Стесняешься?

Обнажённой гепарда держалась с той же ленивой звериной уверенностью, что и в одежде, будто собственная нагота её ничуть не трогала. Что ж, мне эта уверенность была только на руку: я прошёлся по ней неспешным мужским взглядом, без смущения и без спешки.

Насколько я знал, Мире было уже за сорок, но выглядела она от силы на двадцать. Годы над химерами просто не имели той власти, что над людьми, и в самом расцвете Мира оставалась гибкой и литой хищницей без единого лишнего грамма. Жёлтые отблески из приоткрытой двери стекали по смуглой коже, как по звериной шкуре, выхватывали высокую крепкую грудь, обводили поджарый живот и круто очерченное бедро, тянулись вниз по длинной сильной ноге. В каждом изгибе дремала мягкая хищная мощь кошки, что свернулась клубком, но в любой миг готова распрямиться в прыжке.

И это по-настоящему цепляло. Передо мной стояла не просто красивая женщина, а зверь в женском теле, и такая смесь била по нервам крепче любой обычной наготы.

Мира видела, какое впечатление производит, и это её откровенно забавляло. В уголках губ держалась всё та же ленивая кошачья усмешка. Она неспешным текучим шагом подошла к бане, сняла с гвоздя простыню, перекинула через плечо так, что та почти ничего не прикрыла, и скрылась за низкой дверью, оставив меня переваривать увиденное.

Виктория проводила гепарду долгим взглядом, и в ней явно закипало знакомое упрямство. Похоже, её задела та лёгкость, с какой Мира избавилась от одежды, спокойно и без малейшей запинки, будто раздеться при постороннем мужчине было для неё не сложнее, чем снять перчатки. Ни вызова, ни бравады, просто полное безразличие к тому, смотрят на неё или нет.

Вот это безразличие и зацепило Викторию сильнее всего. Спасовать там, где какая-то химера и бровью не повела, тем самым признавая, что простая зверюшка оказалась смелее и свободнее, для гонора дочери Императора было попросту немыслимо.

— Похоже, тут только ты один и стесняешься, — бросила она мне, уже берясь за завязки платья.

Платье поддалось не сразу, и Виктория провозилась с завязками чуть дольше, чем собиралась, но лицо при этом держала каменное, глядя строго мимо меня, в одну точку на тёмной стене. Гонор не позволял ей ни поморщиться, ни поторопиться, и оттого вся её невозмутимость отдавала чем-то наигранным, как у актрисы, которая забыла текст, но упрямо доигрывает сцену.

Тело у Виктории оказалось полной противоположностью Мириному: там, где гепарда брала смуглой кошачьей хищностью, дочь Императора светилась в полумраке прохладным фарфором, из того дорогого сорта, что держат за стеклом и достают по большим праздникам. Высокая упругая грудь, тонкая талия, мягкая линия бёдер.

И весь этот аристократический мрамор разом дал трещину, стоило мне задержать взгляд чуть дольше: щёки Виктории заметно вспыхнули, и предательский румянец выдал, чего ей стоило всё это представление.

— Вроде аристократ, а манер никаких, — резко бросила она, сдёргивая с гвоздя простыню. — Мог бы и не пялиться так откровенно.

— Мог бы, — кивнул я. — Но зачем?

Виктория фыркнула, набросила простыню на плечи и, не сбившись с горделивой осанки, скрылась за дверью следом за Мирой. Створка стукнула, отрезав меня от тепла, пара и вида, ради которого стоило бы задержаться подольше.

— Банька, озеро, две голые красавицы, — хмыкнул я, стягивая через голову пропылённую рубаху. — А ведь этот поход начинает мне нравиться.

Я бросил рубаху на лавку и повернулся к Сизому. Тот торчал в паре шагов от меня и обеими руками стыдливо прикрывал низ живота, а взгляд держал строго кверху, буравя ночное небо с таким сосредоточенным видом, будто заметил звёзды впервые в жизни и теперь спешно пересчитывал все до единой. Картина была настолько красноречивой, что я с трудом сдержал ухмылку.

— Сизый, ты там живой? — поинтересовался я как можно невиннее. — Идём париться. Чего в сторонке встал?

— Я⁈ Да я не встал… то есть встал, но не просто так! — затараторил он, по-прежнему не глядя в мою сторону. — Я, э-э, баню не люблю, понял? Жарко там, душно, пар опять же. Перья от него секутся, потом линяю неделю. Не, лучше я тут постою, воздухом подышу, о жизни подумаю. Самое время, между прочим, а то всё дела да дела, поразмыслить некогда. Кто я, зачем я, куда вообще иду по этой жизни…

— Какие глубокие размышления… — согласился я, неторопливо складывая рубаху. — И главное, как вовремя они тебя настигли. Прямо как девчонки разделись, так сразу и потянуло на мысли о вечном.

— Это совпадение! — он подпрыгнул на месте, едва не забыв, чем заняты руки, и тут же спохватился. — Чистой воды совпадение! У меня… у меня график такой! Я всегда по вечерам думаю!

— А руками что прикрываешь?

— Так холодно же! — выпалил Сизый с отчаянием утопающего. — Зябко мне, ясно тебе⁈ Грею что грею, не пялься! И вообще, иди уже парься, нечего тут… надо мной… стоять и… это… анализировать!

Ох уж эти подростки с их размышлениями о вечном. Я мог бы, конечно, сжалиться и оставить беднягу в покое, но удержаться было выше моих сил.

— Ну не хочешь — как хочешь, — я примирительно поднял ладони. — Дело молодое, понимаю. Нас не будет где-то с полчаса, так что времени тебе хватит. На размышления о вечном и… сопутствующие процедуры. Только ты это, отойди подальше, что-ли. Куда-нибудь за угол, хорошо? Чтоб без свидетелей.

Несколько мгновений Сизый просто смотрел на меня, хлопая глазами, пока смысл сказанного медленно доходил до его птичьих мозгов. А когда дошёл, глаза его расширились до размеров чайных блюдец, перья встали дыбом, и от возмущения у него на пару секунд отказала речь.

— Я… ты… да как ты… братан, ты вообще… да я никогда…! — наконец прорвало его, правда, исключительно междометиями, потому что на связные слова возмущения уже не хватало.

— Тихо-тихо, чего ты разошёлся, — я успокаивающе выставил перед собой раскрытую ладонь. — Все мы тут мужики, всё понимаем, дело житейское. Стесняться нечего. Правда, Себастьян?

«Всецело поддерживаю,» — невозмутимо мурлыкнул кот у меня в голове. — «Лично я, к примеру, уже присмотрел себе очаровательную особу с роскошным трёхцветным окрасом. Вы наверняка заметили, как она строила мне глазки весь вечер».

Я порылся в памяти, перебирая всех кошек, что попадались на глаза за ужином, и вспомнил ровно одну трёхцветную. Ту самую, которая при виде Себастьяна выгнулась дугой и зашипела так, что едва шерсть не повылетала. Что ж, видимо, в богатой внутренней вселенной моего кота это считалось зелёным светом и недвусмысленным приглашением.

«И ты, конечно, сейчас побежишь к ней?» — уточнил я.

Себастьян мягко спрыгнул с лавки и повёл носом, оглядывая тёмный двор.

«Не сразу. Для начала я хотел бы пройтись по деревне и кое-что проверить. Что-то здесь не так, господин Морн. Какой-то запах витает, едва уловимый, но мне он совершенно не нравится. Так что пока вы отдыхаете, я бы прогулялся по округе и осмотрелся. Вы же не против?».

«Не против,» — отозвался я. — «Только будь осторожен. Мы тут в гостях, про местных не знаем ровным счётом ничего, так что не лезь на рожон и ничего не трогай. Учуешь что-то серьёзное — сразу разворачивайся и беги обратно, без геройства».

«За геройством — это вы к нашему пернатому другу,» — Себастьян стрельнул в Сизого насмешливым взглядом. — «Я же куда выше ценю осторожность и благоразумие».

И чёрная тень беззвучно скользнула за угол сруба, растворившись в темноте.

Сизый проводил кота недовольным взглядом, потоптался на месте, перевёл глаза на дверь бани, потом на тёмную гладь озера за спиной, и наконец принял решение.

— А пойду-ка я искупаюсь, — заявил он с таким видом, будто только что изобрёл нечто гениальное. — Холодненькая водичка, чистый воздух, никакого тебе жара. Самое то для здоровья. Вот это по-нашему, по-птичьи!

И, гордо вскинув клюв, зашлёпал к воде, всем своим видом показывая, что выбрал этот вариант не от безысходности, а исключительно по велению крепкого птичьего духа.

Я только хмыкнул ему вслед и потянул на себя дверь.

За ней оказался тесный предбанник: лавка вдоль стены, таз с запаренными вениками на полу, пара войлочных шапок на крючках. Сбросив остатки одежды и кинув её на лавку, я отодвинул вторую дверь, низкую и разбухшую от сырости, и шагнул в саму парную.

В лицо тут же ударило плотной горячей волной, такой, что первый вдох обжёг ноздри и тяжёлым комом осел в груди. Под низким потолком неподвижно плавал густой пар, в углу багрово тлела каменка, и сквозь белёсую дымку я не сразу разглядел девушек. Виктория устроилась на средней лавке, Мира — внизу, у самой двери, и обе уже разрумянились от жара, разморённые, расслабленные, растерявшие половину своей всегдашней колючести.

Я залез на верхнюю лавку, под самый потолок, где жара была самой сильной, растянулся на горячих досках и почувствовал, как вместе с потом из меня понемногу выходит вся накопившаяся за день усталость. Родовому огню эта парилка была нипочём, я и сам грелся изнутри не хуже здешней каменки, но греть себя самому — это одно, а вот так лежать, когда тепло лениво обволакивает со всех сторон, и можно наконец вообще ни о чём не думать, — совсем другое.

Думать, правда, всё равно не получалось, и виной тому была Виктория, устроившаяся прямо подо мной, на средней лавке.

И дело было даже не в том, как липли к её шее влажные пряди и сползала с разрумянившегося лица привычная надменная маска. Цепляло совсем другое. Передо мной сидела дочь самого могущественного человека в Империи, и эта особа как ни в чём не бывало парилась в крошечной деревенской бане, на покосившейся лавке. Честно говоря, я и предположить не мог, что так в принципе может быть.

Память почему-то услужливо подсунула Алису. Уж она бы обошла эту баню за километр, брезгливо подобрав подол, и ещё неделю морщилась бы при одном упоминании о том, что ей пришлось целую ночь провести в захудалой деревне.

А Виктория сидела насупленная, явно не в восторге, и нет-нет да косилась на Миру, рядом с роскошной статью которой любая почувствовала бы себя серой мышкой. Но не возмущалась, не требовала ни особого места, ни особого отношения — парилась наравне со всеми. И вот это, чёрт побери, подкупало куда сильнее любой красоты.

Я лежал, поглядывал на них из-под полуопущенных век и думал о своём. Потом повернулся, оглядел обеих и нарушил тишину:

— А по-настоящему вы хоть раз парились? С веничком?

Виктория молча покачала головой, а Мира прищурилась, и в глазах отчётливо мелькнуло что-то хищное.

— Я что-то об этом слышала, — медленно протянула она. — И только не говори, что ты собираешься сейчас отхлестать меня мокрым веником.

— Поверь мне, тебе понравится, — пообещал я и поднялся.

В прошлой жизни баня была у меня делом святым. Раз в неделю, по выходным, мы собирались своей компанией, парились, отводили душу, орали всякую чепуху в клубах пара, а потом выходили оттуда будто заново родившимися. Сейчас, по сути, всё повторялось — та же баня, те же веники, та же компания, только вместо бородатых приятелей рядом сидели две девушки, на которых смотреть было куда приятнее.

— Доверься профессионалу, — добавил я и шагнул в предбанник.

Там, в ведре с водой, мокли два крепких дубовых веника. Я подхватил один, встряхнул, прошёлся пальцами по листу — лист держался плотно, не сыпался. Хлестнул пару раз по ноге, проверяя, не дерёт ли. Веник был что надо. Прихватил второй, вернулся в парную и кивнул на полок:

— Кто первый? Ложись на живот.

Виктория глянула на Миру, Мира на Викторию — и, к моему удивлению, дочь Императора сдалась первой. Перевернулась на живот, придерживая на себе простыню, и затихла, явно не зная, чего ждать. Я без лишних церемоний откинул края простыни в стороны, и Виктория тут же дёрнулась и вскинула на меня глаза, не ожидала такой наглости.

— Спокойно, — сказал я. — Лежи и наслаждайся.

Она недоверчиво хмыкнула, но всё же отвернулась обратно к стене, и спина её чуть напряглась, словно она готовилась к чему угодно, только не к приятному.

Я плеснул на каменку ковш воды, и печь тут же зашипела, ухнула, выдохнула вверх волну сухого жара, прижавшую к доскам, — вот теперь это была настоящая баня. Подняв веник, я погонял им над спиной, нагоняя горячий воздух и давая коже привыкнуть, и только потом коснулся — мягко, в самый верх лопаток, откуда повёл вниз, вдоль позвоночника, не хлеща, а будто приглаживая.

— Дыши, — сказал я. — И не зажимайся, целее будешь.

Прошёлся ещё раз, увереннее, набирая ритм. Веник пошёл туда-сюда, поднимая жар и опуская его на распаренную спину; листья липли к коже, отлетали, в воздухе встал густой дубовый дух. Виктория сначала держалась, как на плацу, а потом что-то в ней отпустило: плечи разом опали, дыхание сделалось ровным и глубоким, и с губ сорвался тихий, явно непрошеный выдох.

— Вот так, — хмыкнул я. — А ты боялась. А теперь брысь в холодную воду.

Викторию долго упрашивать не пришлось. Она подскочила, начисто забыв про простыню, и пулей метнулась к двери — только и успел я напоследок отвесить ей веником лёгкий шлепок по сочной заднице.

— Я тебе это припомню! — донеслось уже из темноты.

— Жду с нетерпением, — крикнул я вслед и повернулся к Мире.

Эта в подсказках не нуждалась. Поднялась, сама стянула простыню — легко, без всякого стеснения, — аккуратно расстелила её на полке и улеглась на живот, уложив хвост вдоль тела.

Парить её было одно удовольствие. Она понимала, что к чему, с первого касания, и уже на втором заходе тихо, утробно заурчала — будто внутри у неё завёлся маленький мотор. Веник ходил туда-сюда, поднимал жар и опускал его на смуглую спину, а она только жмурилась и урчала всё громче, как большая довольная кошка.

А потом я зацепил веником у самого основания хвоста, и довольное урчание мигом сменилось злым шипением. Мира выгнулась, прижалась к полке грудью и вздёрнула таз. Поза вышла бы откровенно соблазнительной, если бы не оскаленная морда и взгляд через плечо, от которого без всяких слов становилось ясно, что ещё один такой заход будет стоить мне руки.

— Поня-ятно, — протянул я. — Здесь не парим.

Жар к этому времени стоял уже такой, что хватало с лихвой, и, когда я наконец отложил веник, мы оба были красные, разморённые и едва живые от навалившейся истомы. Сидеть в этом пекле дольше не было никаких сил.

— А теперь, — выдохнул я, — самое интересное. На выход!

Я толкнул разбухшую от пара дверь и, как был, выскочил наружу, прямо в чёрную ночь. Холод набросился сразу, со всех сторон, жадно вцепился в распаренную кожу и на секунду перехватил дыхание. Под босыми ногами хрустнула прихваченная первым морозцем трава, в лицо дохнуло стылой озёрной сыростью, а впереди, всего в нескольких шагах, ровной чёрной гладью лежало озеро, и в нём дрожали редкие звёзды, выступившие в прорехах между туч.

Раздумывать на таком холоде было себе дороже, так что я, не тратя времени на философию, с разбегу влетел в воду.

Озеро обожгло почище любого кипятка. Тысяча ледяных игл разом вошла в тело и выбила из лёгких весь воздух, и на один долгий, оглушительный миг не осталось вообще ничего — ни деревни, ни старосты, только обжигающий холод да бешено колотящееся сердце.

А когда вынырнул, отфыркиваясь и горланя что-то невнятное в чёрное небо, внутри уже всё пело. Кровь неслась по жилам как сумасшедшая, а в голове сделалось так ясно и звонко, будто её старательно промыли изнутри. Вот ради этого всё и затевалось.

Накупавшись и нагревшись по новой, мы сунулись было за добавкой, но банька к тому времени уже выдохлась. Ну и ладно. Плюнули и перебрались в гостевой дом, где уже всё было готово к ночлегу.

В печи ровно дышали присыпанные пеплом угли, а на выскобленном добела столе ждал большой пузатый чайник, обмотанный полотенцем, чтобы подольше держал тепло. Рядом стояла глиняная плошка с тёмным тягучим мёдом и лежала целая гора сушек на длинной бечёвке. Кто-то из деревенских всё это приготовил заранее и тихо ушёл, не потревожив гостей. За такую молчаливую заботу я был ему искренне благодарен, хоть и не знал, кого именно благодарить.

Мы расселись вокруг стола, разморённые, чистые, переодетые в длинные холщовые рубахи, которые выдали хозяева, и какое-то время просто молчали, отогреваясь и приходя в себя. Виктория обхватила горячую кружку обеими ладонями, грея озябшие после озера пальцы. Мира мелкими глотками тянула пахучий травяной отвар. А Сизый, кое-как обсохший и оттого взъерошенный вдвое против обычного, сосредоточенно хрустел сушками и макал каждую в мёд с таким серьёзным видом, будто решал важнейшую государственную задачу.

Чай и в самом деле оказался непростой, заваренный на каких-то местных травах, душистый и чуть терпкий, а мёд к нему шёл такой густой и тёмный, что ложка в нём едва не стояла торчком. Я размешал ложечку мёда в кружке, отхлебнул обжигающего сладкого отвара, пахнущего летним лугом, закусил хрусткой сушкой и неожиданно поймал себя на том, что вот именно сейчас, в эту самую минуту, мне впервые за много дней по-настоящему хорошо. И именно поэтому расслабляться было нельзя ни в коем случае.

Я неторопливо обвёл взглядом своих, убедился, что в доме мы и вправду одни и за тонкими стенами не слышно ничьих шагов, и негромко заговорил:

— Пока мы тут одни, давайте-ка начистоту. История с этой деревней куда более скверная, чем кажется на первый взгляд.

Виктория тут же отставила кружку и подобралась, активировав режим дознавателя. Мира едва повела ухом, не отрываясь от своего отвара, но я и без того знал, что теперь она ловит каждое моё слово, а уж Сизый и вовсе перестал хрустеть и замер с недогрызенной сушкой в руке.

— Начнём с девчонки, — сказал я. — Что вообще думаете о Зоряне?

— Странная она, — сразу отозвалась Виктория, поморщившись. — Смотрит сквозь тебя, говорит загадками, как будто знает больше, чем показывает. Мне такие не нравятся. — Она помолчала и нехотя добавила: — Но вот история с поклонением богу Пепла и последующим тушением храма — очень мутная. Концы с концами не сходятся.

Мира на это ничего не сказала, только чуть прикрыла глаза, давая понять, что слушает. Зато в разговор включился Сизый:

— Да Зоряна вообще нормальная, хоть и призрак! — выпалил он, едва не уронив сушку. — Вы на местных-то посмотрите! Морды у них у всех такие, будто каждый второй кого-то в погребе прикопал! Мутные они все — я нутром чую!

— Твоё нутро чует в основном еду, — заметил я.

— И людей! — оскорблённо уточнил Сизый.

Я усмехнулся и продолжил:

— Митяй, младший брат Зоряны, кое-что мне рассказал. Он клянётся, что в ту самую ночь, когда погас храм, видел Ермилу, уходившего в его сторону.

— Помощника старосты? — Виктория недоверчиво прищурилась. — То есть мальчишка считает его жрецом Пепла? Может, ему показалось?

— Нет, — я покачал головой. — По крайней мере, в эмоциях у пацана не было ни капли сомнения.

— Ну, видел и видел, — пожала плечами Виктория. — Мало ли куда мужик пошёл ночью. Может, охотился. Тёмный жрец из него такой же, как из Сизого орёл.

— Э! — оскорблённо вскинулся Сизый.

Я молча поднял ладонь, не дав ему развить мысль, и он, набрав было воздуха, обиженно сдулся и захрустел сушкой.

— Может, и охотился, — продолжил я. — Мы ведь не знаем, что он там делал. Знаем только, что в ту самую ночь его понесло именно в сторону храма. Странно все это…

Виктория задумчиво остужала отвар, не перебивая.

— И вот ещё что, — продолжил я. — За день до того, как храм погас, местный жрец вдруг засобирался в дорогу. Якобы в соседний храм, на подмогу для какого-то там ритуала. Да ещё и забрал с собой всех послушников, оставив здесь одну Зоряну.

— Как удобно… — медленно проговорила Виктория.

— Очень удобно. — Я отпил из кружки. — А когда храм погас, жрец всё-таки вернулся. Вот только разбираться, что стряслось с его храмом и его людьми, особо не стал. Походил, поглядел, развёл руками и уже через пару дней уехал насовсем.

Мира, до этого молча тянувшая свой отвар, наконец подала голос.

— Я слышала, что жрецы одного бога могут легко переходить под руку другого… — глухо проговорила она, не поднимая глаз от кружки. — Но, если честно, впервые с таким сталкиваюсь.

— Слушайте, а я вот чего не пойму, — Сизый отложил сушку и нахмурился, что случалось с ним нечасто. — Чего они к нам такие добрые? Кормят, поят, баньку истопили, в дом пустили, да ещё и денег не просят. И это с абсолютно чужих людей! Да и девчонка эта, Зоряна, на злодейку точно не похожа. — Он почесал затылок. — Да и вообще, послушники-то эти куда подевались? Их же из местных набирают, из деревни, всегда так было. Храм погас — значит, по домам разошлись, к себе. А о них сегодня почему-то ни слуху ни духу.

В доме повисла тишина.

Мы с Викторией медленно переглянулись, и по её лицу я понял, что она подумала ровно о том же, о чём и я.

Сизый, сам того не заметив, ткнул пальцем в ту самую дыру, мимо которой мы оба преспокойно прошли. После той ночи послушникам не было смысла оставаться при погасшем храме, и они, как и положено, должны были разойтись по домам, в родную деревню. Вот только за сегодняшним столом ни один из них так и не объявился, а если кто и был, то почему-то предпочёл промолчать и ничего не говорить про Зоряну.

— А ведь птица дело говорит, — проговорила Виктория, и в голосе её прозвучало нечто среднее между удивлением и уважением.

— Я всегда дело говорю, — гордо сообщил Сизый. — Просто вы не всегда слушаете.

— Вот за это и зацепимся, — сказал я, пропустив его реплику мимо ушей. — Завтра попробуем разыскать бывших послушников и заодно порасспросим подробнее про Зоряну и самого жреца. А на сегодня, пожалуй, хватит. Голова уже не варит, а на свежую соображается всяко лучше.

Возражать никто не стал. Долгий вечер, баня, ледяное озеро и чай с мёдом сделали своё дело: всех клонило в сон, и даже неугомонный Сизый клевал носом над опустевшей плошкой, время от времени вздрагивая и удивлённо озираясь, словно не понимая, где находится.

Кроватей в доме оказалось всего две, и тут думать было особо не над чем.

— Лежанки ваши, — кивнул я девушкам. — А мы с этим пернатым где-нибудь приткнёмся. Не впервой.

Мира приняла это как должное, молча, по-кошачьи. А вот с Викторией вышло иначе. Она вдруг замешкалась, опустила взгляд и принялась накручивать на палец влажную ещё прядь волос — жест до того девчоночий и несвойственный обычно собранной дочери Императора, что я невольно задержал на ней взгляд.

— Если хочешь, — тихо проговорила она, не поднимая глаз, — то можешь…

Что именно я могу, я так и не узнал. Потому что в этот самый момент в голове у меня резко, без всякого предупреждения, дёрнулось чужое чувство — острое, колючее, совершенно не похожее на ленивое присутствие Себастьяна, к которому я успел привыкнуть. Я качнул головой в сторону, не дав Виктории договорить.

— Тихо!

Виктория вспыхнула, разом подобралась, и от смущённой девчонки, накручивавшей прядь на палец, не осталось и следа.

— Знаешь что? — процедила она, и щёки у неё пошли красными пятнами. — Да пошёл ты, коз…

— Да помолчи ты секунду, — отмахнулся я и весь ушёл внутрь, нащупывая колючую нить чужой тревоги. Что-то в этом моём движении заставило Викторию всё-таки замолчать и проглотить остаток злой фразы, хоть и далось ей это явно нелегко.

«Себастьян?» — позвал я мысленно.

Ответ пришёл сразу, без обычной паузы.

«Господин Морн!» — От привычной ехидной растяжечки в его голосе не осталось и следа. — «Поднимайтесь, немедленно. И будите остальных!».

«Что стряслось? Ты цел?»

«Послушники Бога Пепла». — Кот выговорил это коротко и зло, явно срываясь на бег. — «Их много! И они идут!!!».