Десять лет как нет в живых…

Где-то на задворках сознания ещё трепыхалась ленивая мыслишка, что дед меня просто разыгрывает. Пусть глупо, пусть жестоко, но всё-таки разыгрывает. Удобная, понятная версия, в которую отчаянно хотелось верить, потому что она избавляла от необходимости принимать всерьёз всё остальное.

Вот только девушка точно была. Мы видели её своими глазами, говорили с ней, и я даже к ней прикасался. Да, рука оказалась ледяной, да, вела себя Зоряна так, что любой нормальный человек на моём месте уже сверкал бы пятками, но кого, в самом деле, волнуют такие мелочи? Мало ли как одичает человек, проживший в лесу в полном одиночестве невесть сколько лет.

Будь я сейчас дома, в родном мире, я бы просто посмеялся над неудачной шуткой или принялся выискивать глазами скрытую камеру, до того кинематографично выглядела вся эта история. Так и тянуло дешёвым фильмом ужасов, из тех, что крутят глубокой ночью по бесплатным каналам, где добрый словоохотливый помощник главного героя в один прекрасный момент оборачивается к камере и оказывается давно сгнившим в могиле призраком.

Я бы честно досмотрел такое до конца, хрустя попкорном и заранее зная, в какой именно сцене дурак-герой полезет в подвал, которого следовало бы обходить за версту.

Вот только смеяться над таким дураком хорошо из мягкого кресла, по ту сторону экрана. А меня занесло прямиком внутрь этой декорации, в мир с настоящей магией, с химерами, с проклятиями, которые работают, и с мёртвыми землями, по которым бродят твари, появившиеся неизвестно откуда и неизвестно зачем.

В этом мире любая бабкина сказка имела прескверную привычку рано или поздно оказываться чистой правдой. И если дома детскими страшилками про чудищ в темноте только пугали друг друга у костра, то тут их стоило слушать внимательно и запоминать — как инструктаж перед выходом в опасную взрослую жизнь. Ну а если плохо слушал, то пеняй на себя.

Так почему бы в таком месте не водиться ещё и призракам? Ну а что, они отлично бы вписались в общую картину. Одной диковиной больше, одной меньше — в моём личном списке невозможного, который здесь приходилось переписывать чуть ли не каждый день, давно уже не осталось свободного места для удивления.

И всё-таки кое-что проверить стоило. Я провёл Оценкой по старосте, чтобы понять, не водит ли меня добрый дед за нос.

«Тихон, староста деревни Ольховка. Возраст: шестьдесят два года. Дар: отсутствует. Эмоциональный фон: радушие — 52%, искреннее тепло к гостям — 27%, тихая хозяйская гордость за своё хозяйство — 16%, настороженность — 5%. Скрытых мотивов не обнаружено».

Чистый, как родниковая вода. И читался легко, без малейшего сопротивления, потому что закрыться от Оценки старику было попросту нечем. Будь он магом, и знай о моих способностях, то смог бы почувствовать чужой взгляд и попробовать закрыться. Но тут ни дара, ни артефактов — простой деревенский дед без капли магии, которого я считывал куда глубже, чем любого мало-мальски ушлого мага.

За широким плечом Тихона маячил ещё один человек, которого я за хозяином поначалу и не заметил. Высокий, костлявый, с грубо вытесанным лицом. Кожа на нём была тёмная и задубелая, как у человека, что всю свою жизнь проводил под открытым небом. Что, скорее всего, было правдой.

Стоял он молча, заложив руки за пояс, и буравил нас тяжёлым немигающим взглядом, в котором не было ни капли того тепла, что шло от седого старосты. Смотрел так, словно прикидывал, кого именно будет валить первым, если ситуация выйдет из-под контроля. И мне это совершенно не нравилось, потому что именно с такими вот типами вечно потом проблемы возникают.

— А это Ермил, помощник мой, — спохватился староста, перехватив мой изучающий взгляд. — Правая рука, можно сказать. Надёжный, как кремень, на нём вся деревня держится.

Он покосился на угрюмого помощника, на его сведённые брови, и добавил мягче, словно извиняясь:

— А что глядит так сурово, вы не серчайте. Он у нас от рождения такой, неразговорчивый да нелюдимый. Душа-то добрая, просто к чужим с опаской относится.

«Ермил, помощник старосты. Возраст: сорок восемь лет. Дар: отсутствует. Эмоциональный фон: глухая, придавленная тоска — 48%, застарелая боль — 33%, холодное недоверие к чужакам — 19%. Скрытая мотивация: отсутствует».

Староста, видно, и сам почувствовал, что разговор посреди улицы затянулся.

— Да что мы всё на ветру топчемся, — спохватился он и всплеснул руками. — Гости с дороги, голодные, а я вас баснями у плетня держу. Идёмте-ка ко мне во двор, гости дорогие. И накормим, и напоим, и про Зоряну я вам всё как есть расскажу. История тут долгая, впопыхах такую не рассказывают.

Спорить я не стал. Отказываться было невежливо, а портить отношения с человеком, под чьей крышей мы собирались дождаться нужную нам женщину, в мои планы не входило. Да и, чего греха таить, мне самому до зуда хотелось послушать, что за историю припас этот дедуля. Уж больно необычной получалась история…

Двор у старосты оказался под стать хозяину: просторный и ухоженный, без единой соринки. Пока мы располагались, люди вокруг будто по команде пришли в движение. Откуда-то притащили длинные лавки и сколотили из них стол, бабы забегали с горшками и крынками, мужики выкатили пузатый бочонок, и не успел я толком оглядеться, как перед нами уже дымилась гора снеди, на которую Сизый уставился с таким благоговением, будто перед ним самолично разверзлись врата голубиного рая.

А вот кто где устроился за столом, говорило о здешнем отношении к нам красноречивее любых слов.

К примеру, Виктория устроилась чуть на отшибе, с краю, и вокруг неё возникла пустота: деревенские косились на чужачку с опаской, подойти поближе никто не решался, словно от неё веяло холодком, который чуяли даже те, кто понятия не имел, кто она такая.

А вот вокруг Миры мигом собралась орава деревенской детворы. Малышня обступила её плотным кольцом, тянула чумазые ручонки, гладила, теребила, дёргала за хвост, наперебой засыпала вопросами, и Мира всё это безропотно сносила с видом кошки, которая давно смирилась, что от детских приставаний всё равно не уйти, так что проще обмякнуть и перетерпеть, пока маленьким мучителям не надоест с ней играться.

Сизый ждать никого не стал. Пока остальные только рассаживались, голубь уже деловито подобрался к столу и вовсю хомячил, сметая всё, до чего дотягивался клювом, с таким видом, будто опасался, что добро вот-вот отнимут.

Себастьян же, напротив, к общей суете не присоединился вовсе. Запрыгнул на крышу избы, разлёгся там и наблюдал за всем двором с ленивым, чуть снисходительным удовольствием сытого хищника, которому спешить решительно некуда.

А Тихон, не дожидаясь, пока всё накроют, начал свой рассказ. Говорил негромко, размеренно, с той тяжёлой, привычной скорбью, с какой вспоминают давнее, давно отболевшее горе.

— Зоряна-то наша девкой славной росла. Тихой, богомольной, к храму с малых лет тянулась. Бывало, ребятня по дворам носится, орёт, а эта сидит себе у крылечка, былинку в руках мнёт да слушает, как старухи о божественном толкуют. — Он мягко улыбнулся в бороду, и от этой улыбки лицо его на миг помолодело. — Вся деревня в ней души не чаяла. Кому хворого обиходить, кому за дитём приглядеть, кому доброе слово сказать, она первая, всегда. Светлая была девочка, что твой солнечный лучик. Такую разве не полюбишь.

Он покивал каким-то своим мыслям, и улыбка медленно сползла с лица.

— В послушницы она по своей воле пошла, сама напросилась. Мать-то, Аглая, поперёк вставала, ох как вставала. В ногах у неё валялась, не пускала: одна ж дочь, отрада, кормилица под старость. А Зоряна ни в какую. Моё, говорит, это, матушка, призвание, тут вся моя жизнь. Душа просит. Ну и отпустили в конце концов, куда деваться. Против призвания не попрёшь, это все знают.

Тихон помолчал, тяжело огладил бороду, и в голосе прорезалась первая трещинка.

— А года за полтора до того, как всё стряслось, начала наша Зоряна меняться. Не вдруг, не в одночасье, а потихоньку, исподволь. Из храма выйдет, идёт по деревне, а сама будто и не здесь вовсе. Глаза пустые, мимо людей смотрит, словечка не вытянешь. Бывало, окликнешь, а она вздрогнет, как со сна, и шарахнется. Последний год так и вовсе чернее тучи ходила. Высохла вся, осунулась, прежнего света в ней и следа не осталось.

Он поднял на меня глаза, и в них стояла та особая, запоздалая вина, какую носят в себе люди, не уберёгшие близкого.

— Я ведь чуял, сынок… нутром чуял, что неладно с девкой. Не дитя, седьмой десяток разменял, на своём веку всякого навидался. Подходил к ней не раз: что с тобой, говорю, Зорянушка, кто обидел, какая печаль гложет? Ты не таись, мне скажи, я ж тебе как родной дед. А она глянет так, словно сквозь меня, и одно: всё ладно, дедушка, причудилось тебе. И замкнётся, как ставни на ночь захлопнёт. Стеной отгородится, и не достучишься. — Тихон с горечью махнул рукой. — Вот и не достучался. Видать, уже тогда сидел в ней этот лихой человек, что переманил девочку к чужому Богу. А она, глупая, молодая, и поддалась. Не разглядела вовремя, где истинный бог, а где морок.

Он снова помолчал, собираясь с духом.

— И в одну чёрную ночь, десять лет тому назад, отреклась она от старого огня да сотворила своё чёрное дело. Храм наш в ту ночь и погас, её рук работа. Только не рассчитала девка силёнок. Тот пепел, которым она гасила, по ней же в первую очередь и ударил: нашли её поутру у холодного алтаря, бездыханную. — Тихон горестно вздохнул. — Я её сам и схоронил. По-людски, как положено, не побрезговал. Кому ж ещё, как не мне. Мать от горя слегла, брат мал ещё был. А чужой грех на живых не виснет, дитя в нём не виноватое. Земля у нас всех примет, и грешного, и праведного.

Я внимательно его слушал, но пока не торопился с выводами. Так как при всём желании не мог представить, что та светлая девушка, которая помогла нам в лесу была послушницей Бога Пепла.

— А с чего вы вообще взяли, что это её рук дело? — спросил я как можно спокойнее. — Насколько я знаю, последние сто лет храмы гаснут один за другим, и в этом нет ничего необычного.

— Так улики ж, сынок, остались, — покачал головой Тихон. — В келье у неё после такое нашли, что вся деревня обмерла. И идол пепельный, из золы слепленный, и письмена чёрные. Добрый человек на такое и глянуть-то побрезгует.

Виктория, до того молча слушавшая с краю, вдруг подобралась. Я скосил на неё глаз и понял, что в дочери Императора проснулся дознаватель Серого Приказа, каковым она, собственно, и была. От прежней отстранённой скуки не осталось и следа, а на её месте оказалась ищейка, которой эта складная история тоже казалась немного странной.

— А сама девушка? — спросила она. — Кто-нибудь видел, что обряд проводила именно Зоряна? Или вы нашли только вещи, которые мог подбросить кто угодно?

— Видали, голубушка, как не видать. — Тихон чуть запнулся. — Покойница Лукерья своими глазами в ту ночь у алтаря тёмную фигуру приметила. В балахоне, при свечах. Зоряна и есть, кому ж ещё…

— А остальные где были? — подняла бровь Виктория. — Неужели в целом храме бога Огня была всего лишь одна послушница? А другие? Жрец куда пропал? Почему они ничему не помешали?

— Так в ту ночь и не было при храме никого, голубушка, одна Зоряна. — Тихон сокрушённо покачал головой. — Аккурат накануне прислали из соседнего прихода: подсобите, мол, обряд большой затевают, рук не хватает. Жрец наш и собрался, и послушников всех с собою забрал, а Зоряну оставил при храме за старшую, огонь стеречь. Доверял ей крепко. А когда вернулись, храм уже стылый стоит. Жрец после того у нас не задержался. Не смог, говорит, тут больше оставаться, где такое попустил. Собрался да и ушёл, с тех пор о нём ни слуху ни духу.

Дед-то наверняка пересказывал чужие слова, тут к нему и претензий нет. А вот сама история выходила какая-то мутная.

Думай, Артём, думай!

Если храм в ту ночь и правда опустел, то у этого всего два объяснения. Либо Зоряна действительно жрец бога Пепла и просто дожидалась момента, когда останется в храме одна. Либо кто-то другой специально выманил всех из храма за день до случившегося, а потом повесил на бедную девочку всех собак.

И второй вариант подходил ничуть не хуже первого.

— Стало быть, лица свидетельница не разглядела. — снова заговорила Вика. — Узнала по росту? По фигуре? И где теперь сама Лукерья, я бы с ней потолковала.

— Прибрал Господь Лукерью, годов уж восемь как, — развёл руками Тихон. — Старенькая была.

Виктория помолчала, а потом задала вопрос, которого староста явно не ждал:

— Сколько лет было Зоряне, когда всё это случилось?

— Двадцать пять годков, голубушка. Самый цвет. — Тихон вздохнул. — Что ж ты спрашиваешь такое?

— А то, — спокойно отозвалась она, — что обряд, способный погасить храмовый огонь, быстро не готовится. Тем более в одиночку. На такое уходят десятилетия кропотливой подготовки, да и то результат держался бы на честном слове. А Зоряне было всего двадцать пять, и выходит, что взяться за обряд ей пришлось бы едва ли не в пелёнках. Что-то здесь не сходится.

В разговоре повисла тишина. Похоже, Виктория когда-то подробно изучала проблемы погасших храмов и сейчас ухватилась за возможность докопаться до сути.

Тихон, однако, и бровью не повёл. Только посмотрел на Викторию долгим внимательным взглядом, и развёл руками всё с той же кроткой простотой:

— Так я ж, голубушка, в магии вашей ничего не смыслю. Я ж мужик простой, моё дело за порядком приглядеть да землю пахать. Как оно там с обрядами заведено, сколько чего готовится, мне неведомо. Что сам видел да что люди рассказывали, то тебе и передаю, без всякой хитрости. А сходится оно у вас или не сходится, тебе виднее, не мне.

Складно ответил, ничего не скажешь. И не подкопаешься.

Я переглянулся с Викторией, и мы, кажется, думали об одном и том же. Единственная свидетельница уже десять лет как в могиле, а всё, что она якобы видела, — тёмная фигура в балахоне. Лица она не разглядела. Если добавить сюда нестыковку с возрастом, доказательства выходили совсем уж хлипкими. В моём прежнем мире такие улики завернул бы любой адекватный следак. Если бы, конечно, его не замотивировали думать в нужную сторону.

Я хотел копнуть глубже, но тут во двор вошёл ещё один человек. Молодой парень, почти мальчишка, прошёл к столу и сел с краю, в стороне от всех и уставился на нас. Я его сразу узнал. Когда речь зашла о Зоряне, он один дёрнулся так, что его пришлось оттаскивать, пока остальные просто хмурились и отводили глаза. Парню эта тема явно резала по живому, и мне стало любопытно почему.

— А вот тот парень, что сверлит нас взглядом, — спросил я, кивнув в его сторону. — Он кто?

Тихон проследил за моим взглядом и тяжело вздохнул.

— А, это младший брат Зоряны. Митяй. Ему тогда годков девять было, как всё стряслось. Так с тех пор и не отошёл: всех сторонится, слова не вытянешь. А что кинулся, вы зла не держите. Он по сей день не верит, что сестра могла такое сотворить, вот и бросается на всякого, кто Зоряну недобрым словом помянет. Оно понятно, родная кровь.

Он помолчал и понизил голос, будто доверял мне семейную тайну:

— Да что брат. Мать вон, Аглая, и та не верит. Десять лет уж, как каждый божий день ходит к мёртвому храму. Прибирает там, порядок наводит, огонёк затепливает, в память о доченьке. Всё дочку отмолить надеется. А я ей, веришь ли, и сказать боюсь, что зря старается. Иные грехи, сынок, и за сто лет не отмолишь. По крайней мере, я так раньше думал.

— Погодите. — Я нахмурился. — Вы же сами сказали, что храм погас. Так что ей делать каждый день в пустых развалинах? Молиться там, где бога давно нет?

Ответила, неожиданно, Виктория.

— Бог там есть, — сказала она негромко. — Точнее, остаётся. Огонь погас, но место намоленное, а силу свою храм держит десятилетиями. Стены помнят. — Она перевела взгляд на старосту. — Мать ведь не просто прибирается. Она дочь отмаливает. Верит: если ходить туда день за днём, поддерживать огонь, то рано или поздно Бог Огня смилуется и простит Зоряне отступничество.

Тихон посмотрел на неё с тихим, скорбным уважением и закивал.

— Так, голубушка. Всё так. — Он вздохнул. — Только я-то, старый дурак, в это прощение давно верить перестал. Уж больно тяжёлый грех. А оно вон как обернулось.

Тем временем стол накрыли, и народ помаленьку расселся. Тихон поднялся, обвёл двор тёплым взглядом и поднял кружку.

— Ну, гости дорогие. Видать, сама судьба вас к нам привела, аккурат на такое дело. Десять лет душа Зорянина по лесу маялась, неприкаянная, а тут вы, и весточку от неё принесли. — В голосе дрогнуло что-то почти отеческое. — Стало быть, услышал её бог. Сжалился. Раз отпустил матери словечко передать, значит, простил напоследок, дал грехи искупить. А я ведь, грешным делом, уж и надежду потерял. Выходит, зря. На то он и бог, чтоб миловать даже тех, на ком все давно крест поставили.

В дальнем конце стола резко скрипнула лавка. Митяй вскинул голову, и на бледном лице открыто проступила злость, такая, что я понял: ещё секунда, и парень вскочит и наговорит лишнего. Но Тихон только повернул к нему седую голову и обронил мягко, без капли нажима:

— Тихо, Митяюшка. Сядь. Не порти людям праздник.

Парень дёрнулся, будто его придержали за плечо, опустил глаза и сел.

Тихон же как ни в чём не бывало договорил:

— А я вот что удумал. Раз такое дело, раз простил её бог, схожу-ка я завтра поутру к храму сам. Затеплю огонёк за упокой Зоряниной души, помяну по-человечески. Давно пора. — Он поднял кружку выше. — Ну, за то, чтоб душенька её наконец упокоилась. И за гостей, что ей в том пособили.

Выпили. Брага оказалась крепкой и пахучей, в голову ударила мягко, по-доброму, тёплой волной разошлась по телу, и стало как-то спокойнее, что ли. После раскисшей дороги, холодного леса и стылой землянки тело само радовалось теплу, еде и крыше над головой, и тревога на время отступила, придавленная сытой ленью.

Хозяином Тихон оказался на редкость щедрым: кружки у нас не пустовали ни единой минуты, и стоило кому-нибудь сделать пару глотков и поставить кружку обратно на стол, как тут же подскакивала расторопная баба с пузатым кувшином и подливала до самых краёв.

Сизый, окончательно махнув крылом на все приличия, самозабвенно уничтожал всё, до чего только мог дотянуться, и время от времени довольно курлыкал с набитым ртом, кося по сторонам сытым осоловелым глазом.

Мужики тем временем разговорились между собой, и за столом потёк обычный неспешный разговор о деревенских делах, какой заводят за кружкой в любом уголке мира, что в этом, что в моём прежнем.

Один с досадой сетовал на нынешний урожай, который вышел совсем не таким щедрым, как им всем рисовалось ещё по весне. Другой, морща лоб, озабоченно прикидывал вслух, хватит ли заготовленных дров, чтобы протянуть всю зиму, если она снова выдастся такой же долгой и лютой, как в прошлый раз. Третий, уже изрядно захмелевший и оттого красный и довольный, хвастался на весь стол, что его поле в этом году дало зерна куда больше соседского, и всё норовил поймать чужой взгляд, чтобы лишний раз поделиться своей нехитрой гордостью.

В какой-то момент кто-то на дальнем конце стола затянул было протяжную песню. Её нестройно, вразнобой подхватили ещё несколько голосов, дотянули до середины, запутались в словах, махнули рукой и со смехом бросили. Но пока пели, было в этом что-то хорошее, тёплое, настоящее, и даже у меня на душе на минуту полегчало.

Я пил со всеми, но осторожно, по одному глотку, ровно настолько, чтобы сойти за своего и никого не насторожить излишней трезвостью, и при этом ни единой каплей больше. Ел за обе щёки, поддакивал в нужных местах, улыбался чужим шуткам, а сам нет-нет да и поглядывал украдкой то на молчащего в своём углу Митяя, то на радушного седого хозяина во главе стола.

Время неторопливо шло, огонь в плошках понемногу выгорал и оплывал, за маленьким окошком давно стояла глухая чернота, голоса вокруг делались всё громче, развязнее и бестолковее, как оно всегда и бывает, когда выпивка понемногу берёт над людьми верх. И чем дольше тянулся этот сытый, тёплый, разморённый вечер, тем сильнее грызло ощущение, что что-то пойдёт не так.

А испортил всё Ермил. Весь вечер он только мрачнел и пил крепче остальных, так что кончилось это предсказуемо. И на очередном упоминании о Зоряне его наконец-то прорвало.

— Послушница, тоже мне, — пробормотал он хрипло, ни к кому не обращаясь, и в его голосе клокотала такая застарелая, перегоревшая злость, что за столом разом притихли. — Тварь она была, а не послушница. Гордячка проклятая. Ходила, нос задирала, ни на кого не смотрела, святошу из себя строила…

Кто-то из мужиков примирительно тронул его за плечо, негромко, по-свойски проворчал, мол, будет тебе, Ермил, помянули и хватит, не ко времени. Сосед подвинул ему кружку, кто-то заговорил на другую тему. Ермила пытались мягко увести в сторону, не дать разойтись, как привычно осаживают своего же подвыпившего друга, за которым такое, видно, водилось не впервой. Но его уже несло.

— Чего «хватит»? — он стряхнул чужую руку с плеча. — Я правду говорю. Ходила как святая, а кончила-то как? У холодного алтаря, в грязи. Поделом ей. Святоше нашей.

— Замолчи…

Митяй сидел прямо напротив него, через стол. Его пальцы медленно сжались в кулаки, а тяжёлый и неподвижный взгляд застыл на Ермиле.

— А то что? — Ермил грузно повернулся к нему всем телом, и в осоловелых глазах сверкнул нехороший блеск. — Что ты мне сделаешь, щенок? Сестрица твоя…

Договорить он не успел. Митяй взвился, опрокинув лавку, метнулся через весь стол и вцепился Ермилу в глотку. Тот лишь качнулся от наскока, перехватил парня за грудки и отшвырнул от себя, как котёнка. Митяй отлетел, спиной впечатался в стену, но тут же оттолкнулся и кинулся снова, вслепую, отчаянно, целя кулаками в лицо.

И тут стало видно, что Ермил очень неплохой боец. Двигался он экономно, без замаха и суеты, как человек, за плечами у которого не одна драка.

Стоило Митяю налететь, как один скупой шаг в сторону увёл помощника старосты с линии удара, и кулаки парня ушли в пустоту, а в следующий миг короткий тычок под рёбра согнул его пополам. Тяжёлая ладонь легла Митяю на загривок, и не успел тот опомниться, как уже лежал лицом в столе, придавленный так, что было не шевельнуться.

Ермилу хватило пары секунд, чтобы показать: в драке против него парню ловить нечего.

Дальше тянуть я не стал. Одним движением перемахнул через лавку, в два шага оказался прямо за спиной у Ермила и опустил ладонь ему на предплечье, которым он вдавливал затылок Митяя в столешницу.

— Завязывай, — сказал я ровно, спокойно, почти дружелюбно. — По-хорошему прошу.

Охотник не шелохнулся. Помолчал секунду, другую, а потом медленно, словно нехотя, повернул ко мне тяжёлую голову. В осоловелых от браги глазах не было ни капли испуга, одно только тупое пьяное упрямство и злость человека, которому помешали прямо в процессе развлечения.

Он только набычился, не подумав отпускать парня, и всем видом спрашивал, кто я, собственно, такой, чтобы раздавать ему тут указания. Вместо ответа я чуть сжал пальцы, спокойно навалившись сверху всем весом, пока не нащупал нерв над локтем и не придавил его как следует.

Надо отдать Ермилу должное, мужиком он оказался крепким и держался до последнего: не охнул, не дёрнулся, только желваки заходили под кожей. Вот только долго делать вид, что всё в порядке, у него всё равно не вышло, потому что я видел, как взгляд у него плывёт, как лоб покрывается испариной, а губы понемногу белеют.

— Успокойся, — проговорил я негромко, так, чтобы слышал только он, и глядя ему при этом прямо в глаза. — Это драка сейчас никому не нужна.

Ещё пару секунд он смотрел на меня в упор, тупо и упрямо, словно прикидывал, выдержит ли, если продолжит сопротивление. А потом будто что-то в нём щёлкнуло: понял, видно, что приезжий мальчишка не из тех, кого возьмёшь напором, и что упираться себе дороже. Он медленно разжал тяжёлую ладонь, выпустил наконец помятого Митяя и подался назад, отваливаясь от стола.

Я тут же убрал руку с его предплечья.

Ермил молча сгрёб со стола свою кружку, запрокинул голову и осушил её одним долгим, жадным глотком, так что по небритому горлу заходил кадык, а после со стуком впечатал пустую посудину обратно в доски. Обвёл нас всех мутным тяжёлым взглядом, задержал его на мне чуть дольше прочего, словно затёсывая в память, и, не проронив больше ни единого слова, развернулся и пошёл прочь со двора.

Шёл он тяжело, косолапо, чуть пошатываясь, и по дороге задел плечом одного из мужиков, да так, что тот отлетел в сторону и едва не упал. А у самой калитки его прорвало в последний раз: он от души саданул кулаком по бревенчатой стене сарая, так что глухо ухнуло дерево и где-то в темноте заполошилась потревоженная птица. И только после этого сгинул в ночи, скрываясь за калиткой.

Митяй рванулся следом, и я едва успел поймать его за плечо и притянуть назад.

— Пусти! — сипло выдохнул он, дёргаясь всем телом в сторону калитки. — Пусти, я ему сейчас…

Но я держал крепко и не дал ему вырываться.

Тем временем за столом висела тяжёлая, неловкая тишина. Мужики переглядывались, не зная, куда девать глаза, хозяин хмурился. Надо было разрядить обстановку, пока вечер окончательно не скис, и я обвёл двор широкой добродушной усмешкой.

— А я уж было решил, что у вас тут совсем скучно живут, — сказал я в пространство и поднял кружку. — Это ж какой деревенский праздник без хорошей драки? Считай, и не гуляли. Ну, за гостеприимство.

Секунду стояла тишина, а потом кто-то из мужиков не сдержался и хрюкнул, за ним прыснул второй, и вот уже весь стол гоготал, облегчённо и от души, радуясь поводу спустить пар. Кто-то хлопнул ладонью по доскам, кто-то потянулся за кружкой, разговор сам собой пополз дальше, и про недавнюю стычку все как будто забыли.

Под этот смех я и увёл Митяя. Приобнял за плечи, по-свойски, словно просто отвожу перебравшего парня проветриться, и повёл прочь от стола, в дальний угол двора, к поленнице, где было потемнее и потише, подальше от чужих ушей.

Там он наконец перестал вырываться, обмяк, привалился спиной к сложенным дровам. В тусклом свете выползавшей из-за туч луны видно было, как по его осунувшемуся лицу катятся злые, бессильные слёзы, а он сердито, по-детски размазывает их кулаком.

— Ненавижу его, — выдавил он, не глядя на меня. — Ненавижу…

— За дело хоть? — Я привалился к поленнице рядом. — Мужик, конечно, тот ещё индюк. Но паршивый характер — это ещё не преступление. Мало ли на свете злобных козлов, которые бросаются на всех подряд. Если на каждого реагировать, никаких нервов не хватит.

— Да при чём тут характер! — Митяй вскинулся, и в голосе у него зазвенело что-то отчаянное. — Не в том дело. Не в том. — Он сглотнул, оглянулся на освещённый двор, понизил голос почти до шёпота и выпалил то, ради чего, видно, и рвался: — Это он. Понимаешь? Ермила и есть тот самый жрец Пепла, который убил мою сестру!