Лес выпустил нас из своих сырых, промозглых объятий ближе к полудню, и я невольно зажмурился от ударившего в глаза дневного света. Впереди, за полосой засохшего, прибитого первыми морозами кустарника, открылась широкая равнина, а на ней, километрах в двух от нас, приткнулась небольшая деревенька. Видимо, та самая, про которую говорила Зоряна. До неё было ещё шагать и шагать, так что время на последние приготовления у нас, по счастью, имелось.

— Так, граждане путешественники, привал, — объявил я, осаживая коня. — Прежде чем соваться к людям, давайте-ка решим, кто мы вообще такие.

А подумать тут было над чем. Если бы кто-то задался целью собрать отряд, который невозможно забыть при всём желании, у него получились бы ровно… мы. Два человека, две химеры и кот, на морде которого крупными буквами написано, что всех вокруг он держит за полных идиотов. Нет, я в курсе, что такое выражение от природы выдано каждому коту, но Себастьян за долгие годы жизни довёл его до уровня высокого искусства.

Так что нас запомнят при любом раскладе, тут уж ничего не поделаешь. Вопрос только в том, как именно. Либо как скучный бродячий отряд, про который уже через десять минут все забудут, либо как дикую банду, о которой будет знать последний деревенский дурачок.

Самое обидное, что дошло это до меня только сейчас, у самой деревни, а не парой дней раньше, когда было время подготовиться.

Хотя чему удивляться. Мира всю жизнь работала одна и привыкла, что её либо не видят вовсе, либо видят последние пару секунд перед смертью. У Сизого незаметность в принципе не входила в базовую комплектацию. А у Виктории, подозреваю, вообще никогда не стояло такой задачи.

Вот и выходит, что думать за всех приходится именно молодому наследнику Морнов. Эх… и что бы они без меня делали.

— А чего тут решать-то? — пожал плечами Сизый, для которого любой план длиннее одного действия был уже непосильной интеллектуальной нагрузкой. — Едут себе люди, мало ли таких по дорогам шастает. Кому какое дело, кто мы, да откуда?

— Ты не поверишь, Сизый, но люди, особенно в глухих деревнях, обожают чесать языками про всё необычное, — терпеливо объяснил я. — Поэтому нам нужна легенда настолько скучная, чтобы про нас забыли раньше, чем мы выйдем за ворота. — Я оглядел свой импровизированный отряд. — Ну, идеи есть?

— Может, назовёмся наёмниками? — предложила Мира. — Скажем, что сопровождаем знатную госпожу по опасным землям. — Она кивнула на Викторию. — Химеры в охране событие редкое, но в целом дело обычное, и вряд ли кого-то прям сильно удивит.

Я подумал и всё-таки покачал головой.

— Идея неплохая, но боевые химеры — удовольствие не из дешёвых. Значит, и госпожа при них выходит ого-го какая важная птица. А чем важнее птица, тем больше вокруг неё крутится охотников пощипать перья. Будем потом каждый вечер отгонять желающих лёгкой наживы.

— И что с того? — равнодушно бросила Виктория. — Кому станет хуже, если мы немного проредим местных разбойников?

— В принципе — никому. Беда в том, что после такой прополки за нами потянется длинный шлейф из трупов. А мне, честно говоря, шлейф из трупов сейчас нужен меньше всего.

Мира пожала плечами, мол, как знаешь.

— Тогда представимся бродячими артистами, — Виктория повела рукой в сторону химер, будто уже видела нас на ярмарке. — Ты сам сказал, что боевых химер здесь встречают нечасто. Вот и пусть телепортирующийся голубь и смертоносная кошка станут для местных лучшим развлечением за весь год.

Я невольно представил эту картину и чуть не расхохотался.

А ведь если вдуматься, труппа из нас вышла бы убойная. Мира с её ножами — лучшая метательница, какую только видел свет: завязывай глаза, ставь живую мишень, публика визжит от ужаса и восторга. Сизый — жонглёр, балабол и конферансье в одном флаконе, такого хлебом не корми, дай покрасоваться перед толпой. Себастьян — факир с загадочным взглядом, который одним своим видом убеждает зевак, что знает все тайны мироздания и парой из них, так и быть, поделится за пару серебряных монет.

И гвоздь программы — Виктория. Одно небрежное движение руки, гравитация на пятачке посреди площади исчезает, и вот над толпой уже парит человек. Не хочешь человека — пожалуйста, запустим в небо возмущённого голубя, эффект тот же.

С такой программой мы бы гремели на всю Империю и собирали площади под завязку — от столичных подмостков до последней дыры у мёртвого леса. Только вместо этого нам приходится гнать на край Империи, чтобы раскрыть действия тайной организации…

— Задумка отличная, — признал я, всё ещё посмеиваясь про себя. — Из Сизого, между прочим, вышел бы прекрасный жонглёр, прямо чувствую, как пропадает его безграничный талант. Но мы вроде как хотим проскользнуть тихо, а не собрать вокруг себя всю деревню. Так что план с бродячими артистами оставим на другой раз.

— Это мне-то⁈ Перед людьми кривляться⁈ — голубь подскочил так, будто его кровно оскорбили. — Да ни за что! У меня, вообще-то, гордость имеется!

— Вот тебе и ответ, — хмыкнул я, повернувшись к Вике. — Представление ещё даже не объявили, а ведущий артист уже устроил забастовку. Нет уж, мы с вами пойдём другим путём.

Виктория чуть приподняла бровь, признавая, что крыть нечем.

— Мы с вами небольшая артель. Гоним химер во Вьюжный, на заработки. Там, в горах у самой кромки Мёртвых земель, людей вроде нас ценят на вес золота. В копях полно дорогой руды, вот только добывать её — опасное дело. Рудокоп лезет в штольню, а на него то со скалы тварь сорвётся, то из тёмного забоя выползет какая-нибудь зубастая дрянь. В одиночку там долго не живут, поэтому без надёжной охраны в горы за рудой никто и не суётся.

Я кивнул на химер.

— А вот химерам всё это нипочём. Кошачьи лазают по отвесным скалам не хуже горных коз и встречают любую тварь ещё на подходе, не давая ей добраться до людей. Летающие тем временем кружат над копями и сторожат сверху: чужак ещё только подбирается к руднику, а они уже его заметили и подняли тревогу. Потому хозяева рудников и нанимают артели вроде нашей. Одних нанимают охранять рудокопов в горах, других — сопровождать караваны с рудой по дороге, третьих ставят на любую другую опасную работу, до которой у обычных гвардейцев духу не хватает.

Я ткнул пальцем поочерёдно в каждого, раздавая роли.

— Я, стало быть, наниматель. Мира с Сизым — рабочая сила. Виктория — помощница при мне. Себастьян… — я немного подумал, после чего пожал плечами. — Просто кот. Тут и придумывать ничего не надо в принципе. Ты главное огнем поменьше плюйся, и тебя никто не раскусит.

«Какое неслыханное облегчение, господин Морн,» — немедленно отозвался у меня в голове ленивый голос Себастьяна. — «А то я уже начал опасаться, что и мне в этом представлении выпишут какую-нибудь роль. Лицедей из меня, признаться, никудышный — провалил бы всю затею на первой же проверке».

А вот Сизый, в отличие от довольного кота, моей легендой не проникся совершенно. Точнее, проникся, но исключительно глубоким возмущением.

— Стоп-стоп-стоп. Это я, значит, обычная сторожевая птица⁈ — он аж задохнулся от такого неприкрытого святотатства, и перья на загривке встали дыбом, как иголки у напуганного ежа. — Братан, ты сейчас про кого вообще? Про меня? Про Сизого⁈ Да я боевая химера, между прочим! У меня за плечами два десятка крупных сражений! А ты меня в какого-то обычного сторожа определяешь⁈ Может, мне ещё мешки с рудой на горбу таскать прикажешь, а⁈

— Если попросят — таскай, — невозмутимо отозвался я. — Хорошая легенда тем и хороша, что в неё веришь сам, всем нутром. Так что на людях ты никакой не великий и ужасный Сизый, а простая рабочая химера по кличке… а, чёрт с ним, Сизым и останешься. Откликаешься на свист, умных слов не говоришь, а ещё лучше вообще держишь клюв на замке.

Судя по тому, как Сизый молча открыл и тут же закрыл клюв, не сумев выдавить из себя ни звука, последнее условие он считал заведомо и решительно невыполнимым, и тут, надо сказать, я был с ним полностью согласен.

— Ладно, посмеялись и хватит, — я спрыгнул с коня и принялся отвязывать от седла объёмистый тюк. — Теперь переодеваемся. Наши дорожные костюмы для простой работящей артели совсем не годятся, так как слишком чистые и дорогие. Хорошо, что я ещё в Сечи сообразил прихватить одёжку попроще.

Я распустил завязки и запустил руку внутрь, где плотным комом была утрамбована вся наша будущая маскировка. Простая, грубая, дешёвая — ровно такая, в какой ходит полстраны. Я доставал вещь за вещью и раздавал по кругу: Виктории — холщовую рубаху и серую юбку, Мире — деревенский сарафан, себе — латаную куртку, видавшую куда лучшие времена.

И пока Сизый молча переваривал крушение всех своих представлений о собственной значимости, девушки занялись делом. И вот тут мне открылась картина, ради которой, пожалуй, стоило затеять весь этот маскарад.

Виктория переодевалась с таким безразличием к чужим взглядам, какое встречается только у людей, с самого детства привыкших, что вокруг них вечно крутится толпа прислуги. Ей было совершенно всё равно, кто и куда смотрит. Она стягивала и натягивала одежду с тем холодным спокойствием, будто вокруг стоял не отряд живых мужчин, а пара деревянных столбов у дороги.

А вот сама одежда вызывала у неё столько неподдельного отвращения, сколько иная брезгливая особа не выказала бы и к дохлой крысе на обеденном столе. Она держала выданную рубаху двумя пальцами, и разглядывала с таким страданием на лице, словно я протянул ей не одежду, а драный мешок из-под гнилой картошки. Наконец она процедила сквозь зубы, ни к кому конкретно не обращаясь:

— И это, по-вашему, одежда? Да в этом даже нищие на паперти не ходят. Ткань жёсткая, как наждак, вся в каких-то узлах. У меня от одного прикосновения уже всё тело чешется.

— Зато не жалко, — сказал я с самым серьёзным видом. — Случись что, порвётся или в грязи изваляешь — а нам и не жалко совсем. С шелками так не походишь, над каждым пятном будешь трястись. А тут полная свобода. Цени!

В ответ Виктория одарила меня таким взглядом, что в нём ясно читалось моё ближайшее будущее: а именно тихая, мучительная и обязательно медленная смерть где-нибудь в придорожном овраге, подальше от лишних свидетелей. Я мудро рассудил, что испытывать судьбу дальше не стоит, и предусмотрительно прикусил язык.

А вот с Мирой вышло куда занятнее, и я, чего скрывать, наблюдал за ней с тем тихим, почти детским удовольствием, какое испытываешь, когда у несокрушимого с виду человека вдруг обнаруживается неожиданная, до смешного обычная слабость.

Дело было вовсе не в стеснении. Раздеться при всех для неё было не сложнее, чем поправить ремень — профессионалу её закалки на такие мелочи попросту наплевать. Проблема была в самой одежде.

Привыкшая к боевому снаряжению, в простом деревенском сарафане Мира чувствовала себя до того непривычно и неуютно, что-то и дело одёргивала подол и поводила плечами, словно платье ей мешало и сковывало движения. Грозная убийца, способная вырезать отряд головорезов, в этом платье вдруг становилась похожа на нескладную деревенскую девчонку, и эта мысль явно не давала ей покоя.

А следом обнаружилась вторая беда, уже более серьёзная. Хвост. Длинный и гибкий, метра в полтора, он торчал сзади и задирал подол кверху, выставляя на всеобщее обозрение упругую попку. Мира пристраивала его и так, и эдак, но платье всё равно задиралось, и со спины открывался вид, после которого её точно запомнила бы вся деревня.

Она не стала с этим долго возиться, а просто спустила лямки, спокойно развернула платье на себе задом наперёд, достала кинжал и одним коротким движением распорола ткань там, где приходился хвост. Затем продела его в свежую прорезь, вернула лямки на место и повела плечами, проверяя, держится ли. Платье село ровно, подол опустился куда положено, и проблема исчезла так же буднично, как и появилась.

— Я, конечно, не специалист, — заметила она, оглядев себя, — но что-то мне подсказывает, что боевые химеры-наёмники обычно не ходят в одежде местных доярок.

— Согласен, — отозвался я. — Но другой одежды пока что всё равно нет, так что будем обходиться тем, что есть.

Покончив с переодеванием и ещё раз прогнав легенду, мы тронулись к деревне.

Вблизи Ольховка выглядела ещё благополучнее, чем издалека. Дома стояли ровными рядами, крыши крепкие, заборы свежие и недавно покрашенные, по дворам бродила сытая, ухоженная скотина, а над трубами поднимался ровный домашний дым. Обычная зажиточная деревня, каких много, и ничего особенного в ней вроде как не было.

Разве что та девушка в лесу оставила после себя странное послевкусие. Но я тут же напомнил себе, что мир вокруг магический, и мне его ещё познавать и познавать. Может, жрицы огня все немного странные? Гадать сейчас не было смысла, так что я выкинул эти мысли из головы. Дело наше простое: передать весточку и идти дальше.

Нас заметили задолго до того, как мы подошли к первым домам. Сначала на дороге показался мальчишка лет десяти, который гнал хворостиной двух гусей. Увидев нас, он замер на секунду, а потом бросил своих гусей и со всех ног рванул обратно в деревню, выкрикивая что-то на ходу. Я даже не успел понять, тревога это или радость, но уже через пару минут получил ответ.

Народ начал стягиваться нам навстречу — постепенно, один за другим. Сначала подошли несколько мужиков, что работали ближе к дороге, за ними потянулись женщины, отложившие свои дела, а следом высыпала детвора, которую всегда тянет поглазеть, стоит в деревне случиться чему-то интересному. Так что к тому моменту, как мы поравнялись с крайними дворами, нас встречало уже человек двадцать, и я слегка напрягся, прикидывая, чем всё это может обернуться.

Как ни странно, нас смотрели с откровенным, почти детским любопытством. Люди разглядывали химер, перешёптывались, показывали пальцами, и во всём этом не было ни капли угрозы — только живой интерес тех, к кому гости заглядывают хорошо если пару раз в год.

— Глянь, глянь, кошка какая огромная!

— Да не кошка это, дурёха, а химера. Получеловек-полуживотное!

— А голубь-то, голубь! С человека ростом! И красивый такой…

Сизый, естественно, тут же раздулся от важности и принял позу настолько героическую, насколько это вообще возможно для существа, которому полчаса назад велели изображать молчаливую птицу. Хорошо хоть, рта не раскрывал, и на том спасибо.

Из общей массы вперёд вышел крепкий мужик средних лет, вытирая руки о холщовый фартук, и оглядел нас с головы до ног спокойным, оценивающим взглядом.

— Здорово, путники, — сказал он без враждебности, но и без особого тепла. — Издалека идёте? И куда, если не секрет?

— И тебе не хворать, — отозвался я, входя в роль простого работяги из артели. — Идём во Вьюжный, на заработки. А к вам завернули по дороге, обещание одно выполнить. Но если приютите усталых людей на пару часов да накормите, в долгу не останемся.

Эти простые слова словно сняли с людей последнее напряжение. Мужик кивнул, лицо его разом подобрело, а вокруг сразу загалдели все разом.

— Да чего там в долгу, какие счёты! Заходите, конечно!

— Алёна, ставь чугунок, гости же!

— А правда, что во Вьюжном за химер хорошо платят?

Нас повели в деревню, наперебой расспрашивая обо всём на свете: откуда мы, что видели в дороге, кусается ли кошка, говорит ли птица, и сколько стоит такого зверя прокормить. Я отвечал общими словами, не вдаваясь в детали, и всё ждал удобного момента, чтобы перейти непосредственно к делу.

Момент подвернулся, когда нас вывели на небольшую площадь в центре деревни, где вокруг нас сам собой собрался почти весь местный люд.

— Помощь нам и правда не помешает, — сказал я, повернувшись к мужику в фартуке, который так и держался за главного. — Дело в том, что мы ищем одну женщину, потому что её дочь просила кое-что ей передать. Эту девушку мы встретили в лесу по дороге к вам, и назвалась она Зоряной.

Гомон резко оборвался. Будто кто-то наверху повернул рычаг и выключил в деревне все звуки. Улыбки застыли на лицах, а потом начали медленно сползать. Женщина, которая только что звала какую-то Алёну ставить чугунок, прижала ладонь ко рту. Мужик в фартуке отступил на шаг, и его взгляд, ещё секунду назад спокойный и доброжелательный, налился чем-то тяжёлым и нехорошим.

Воздух, мгновение назад тёплый и радушный, сделался ледяным.

— Чего ты сказал? — тихо переспросил кто-то из задних рядов. — Как, говоришь, назвалась?

Не успел я ответить, как из толпы вперёд выскочил молодой парень, лет восемнадцати, жилистый, с разом вспыхнувшими глазами. Он подлетел ко мне почти вплотную, сжав кулаки, и едва не сорвался на крик.

— Кто тебя подослал⁈ — выкрикнул он мне в лицо. — Услышали про погасший храм и приехали поиздеваться над чужим горем, да? Совести у вас нет, сволочи!

Я уже открыл рот, чтобы ответить, но тут сквозь толпу прозвучал спокойный, негромкий голос, и этого голоса хватило, чтобы парень осёкся:

— Тихо, Митяй. Остынь.

Люди расступились, пропуская вперёд немолодого кряжистого мужика, в котором за версту угадывался местный староста. Лет шестидесяти с лишним, широкий в кости, с густой седой бородой и таким открытым, светлым лицом, что рядом с ним напряжение само собой шло на убыль.

— Простите парня, добрые люди, — сказал он, остановившись передо мной. — Жизнь у него непростая, горя пережил много, оттого и кидается. Меня зовут Тихоном, я тут старостой значусь не первый десяток лет. А теперь повторите-ка, кого вы, говорите, в лесу встретили?

— Зоряну, — спокойно ответил я, глядя ему в глаза. — Она просила передать матери пару слов. Сказала, что она живёт здесь, в деревне. Разве это проблема?

Тихон выслушал меня, ни разу не перебив, и реакция его оказалась совсем не такой, как у остальных. На его лицо легла тихая, светлая печаль, и он медленно покачал седой головой.

— Эх, сынок, — вздохнул он. — Боюсь, кто-то вас крепко и очень нехорошо обманул… Не могли вы встретить Зоряну. Никак не могли. Ведь её уже десять лет как нет в живых…