Тепло мощными толчками вливалось в грудь. Так по выстывшему за зиму дому расходится жар от только что затопленной печи: накатит, отступит, соберётся с силами и накатит опять, уже дальше прежнего. Каждый такой толчок напоминал телу, что оно, вообще-то, моё и что у него тут были кое-какие обязанности, которые оно последние четверть часа злостно прогуливало.

Первыми отозвались пальцы правой руки. Под ними чувствовался обычный каменный холод, без той пепельной мертвечины, что весь бой расползалась по мне и гасила всё, чего касалась. Я сидел и впервые радовался тому, что чувствую холод. Так, как ничему не радовался в последнее время. Ведь всего минуту назад я совершенно не чувствовал свои руки.

Я упёрся ладонью в пол и встал. Не картинно, без пафоса… куда там. Скорее по-стариковски, в два приёма, придерживаясь за стену, кряхтя не хуже деда, которому на огороде прихватило поясницу. Но всё-таки встал. Сам.

Тихон смотрел на меня чёрными провалами вместо глаз и будто не верил, что я держусь на ногах.

— Ну всё, старик, — сказал я и сплюнул кровь на плиты. — Кажется, ты по-настоящему кое-кого разозлил.

Я посмотрел на Тихона, и в глаза плеснуло жаром. Тёплая волна, что секунду назад собрала меня по кусочкам, поднялась выше, к самому взгляду, и старик вдруг попятился. По его лицу я и прочитал, что видок у меня сейчас не особо приветливый.

А потом я почувствовал в этом жаре чужую злость. Моё пламя узнало того, кто стоял напротив, и весь подобрался, как подбирается старый пёс, учуявший во дворе того самого волка, что таскал ягнят ещё при его щенячестве. Он помнил эту серую пакость с давних пор, когда ещё не существовало ни рода Морнов, ни, возможно, даже людей. Помнил, как она откололась от него в незапамятные времена и утащила с собой краденое тепло, чтобы потом целую вечность гасить чужие храмы и выдавать это за собственную силу.

Это было истинное пламя бога Огня. И оно было в ярости.

Тихон тоже это почуял. По серому лицу впервые за весь бой прошёл настоящий страх. Но длился он недолго. Старику было стыдно бояться, и он тут же перекрыл свой испуг яростью, как человек, наступивший в темноте на что-то живое и мягкое, сперва отшатывается, а потом со злости бьёт по нему каблуком, чтобы не так стыдно было за собственный страх.

— И ты думаешь, — выговорил потусторонним голосом, — что твой жалкий огонь остановит истинного бога? Жалкий мальчишка…

И в следующую секунду со всех сторон в него потянулись струи пепла: из пола, из свода, из мёртвой золы в разбитой чаше, даже из воздуха, в котором, казалось, уже не осталось ничего живого.

Тихон рос на глазах. Серая мощь вливалась в него быстрее, чем он успевал её вмещать, распирала изнутри, поднимала над полом, и человеческого в старике оставалось всё меньше. Ещё немного — и от него не осталось бы ничего, кроме серого лица на верхушке пепельного столба, дотянувшегося уже до самых сводов.

А потом он ударил.

Вся сила, что храм копил десять лет и разом слил в него, пошла на меня сплошной стеной от пола до самых сводов. Глухая, серая, без единой щели, куда можно было бы отскочить, она надвигалась медленно и неотвратимо, съедала на своём пути свет, звук, самый воздух, и краем угасающего сознания я успел отметить, что сейчас мне, скорее всего, будет очень больно.

Но на этот раз я был не один.

Справа от меня стояла Зоряна. Десять лет как мёртвая, а сейчас живее всех живых, и от неё ко мне тянулось ровное, ласковое тепло. Слева стояла Искра. Моя прародительница, кровь от крови рода Морнов, и её пламя было совсем иным: древним, тяжёлым, помнящим древние времена, когда на земле существовала только первобытная природная магия.

А из моей собственной груди навстречу им поднялось третье пламя. Моё. То, что всю жизнь тлело где-то на самом дне и ждало этой минуты, чтобы наконец встать в полный рост. И когда все три огня сплелись в один и встали вокруг меня живым кольцом, я вдруг понял простую вещь: бояться больше нечего.

Стена пепла дошла до кольца и разбилась о него.

Тихон давил, гнал в неё всё новую и новую силу, и серая громада напирала, вжималась в живой свет, ползла по нему, искала хоть одну щель. Но не нашла. Огонь держал, и там, где пепел касался пламени, он вспыхивал и сгорал дотла, осыпаясь вниз мелкой моросью. Кольцо стояло, а от стены с шипением отваливался слой за слоем, вся серая громада истончалась, оседала, таяла на глазах.

Тихон этого не понимал. Или не хотел понимать. Он бил и бил, храм гудел под ногами, отдавал ему последнее, и чем яростнее старик напирал, тем быстрее его же поток обращался в ничто у самой границы света. Он жёг себя. Сам, своими руками, скармливал огню всё, что копил десять лет, и огонь принимал это с ленивой благодарностью сытого зверя.

Так что к моим ногам не долетело ни единой пылинки.

А потом я почувствовал, что могу двинуться вперёд. Не потому, что стало легче, нет. Скорее… потому, что мощь, стоявшая вокруг меня кольцом, оказалась больше страха, больше усталости, больше всего, что этот старик мог в меня швырнуть. Я сделал шаг. Пепел передо мной вспыхнул и разошёлся, освобождая место. Ещё шаг. Стена, что давила на кольцо огня, дрогнула и подалась назад.

— Тебе помочь? — тихо спросила Зоряна.

Она стояла справа и робко смотрела, будто не была уверена, что вообще вправе вмешиваться в мой бой.

— Спасибо, — сказал я осипшим, но твёрдым голосом. — Дальше я сам.

Слева коротко хмыкнули.

— Слыхала? — В голосе Искры впервые проскочило что-то помимо ворчания. — А он и правда неплох.

Но я их уже не слушал, так как шёл вперёд, и с каждым моим шагом Тихон бил всё слабее.

Пепельные плети, что беспрерывно колотили по мне последние минут двадцать, теперь едва доползали до кольца света и опадали на подлёте. Старик рванул на себя ещё энергии, попробовал согнать пепел со стен в новый вал, но… пепел неожиданно перестал слушаться. Он сыпался вниз, тихо, сухими ручейками, стекал по камню на пол и оставался лежать. Своды над чашей, всю дорогу набрякшие серым, вдруг проступили голым камнем, и по залу пополз сквозняк, которого час назад тут не было.

— Нет. Нет! — Тихон обернулся к стенам, вскинул руки. — А ну назад! Слышите меня? Ко мне, кому сказано!

Но стены храма его больше не слушались. Тихон драл глотку, тянул к ним руки, звал пепел обратно всеми словами, какие знал, а храм стоял глухой и пустой, как заколоченный на зиму дом. Пепел не спеша сползал со сводов, оседал у подножия колонн серыми сугробами и там застывал. И с каждой упавшей горстью струи, что ещё летели в меня, делались реже и жиже, пока не осталась одна, тонкая и дохлая, тыкавшаяся в кольцо света без всякой злобы.

И только тогда я начал понимать, что вообще происходит.

Я всем нутром чувствовал, как храм принимает меня. Как ему надоело служить не тому богу. Как он годами упирался, не желая становиться обителем пепельной магии… как он всеми силами оттягивал момент финального обращения как можно дальше. А теперь, когда в его сводах появилось истинное пламя, он воспрянул и устроил показательный акт неповиновения.

Старик всё это время орал на стены как на инструмент, который вдруг перестал работать. Только вот он не понимал, что храм был живым. Он чувствовал всё, что с ним происходило последние годы. И сейчас торжественно встречал старого хозяина.

Тихон тоже почуял это. По серому лицу метнулась тень, и впервые за всё это время в ней читался обычный человеческий испуг.

Но старик и не думал сдаваться. Серая корка сползла у него с плеч, с рук, с груди, почернела на лету и собралась в ладонях чёрным комом. Это было всё, что у него осталось. Он размахнулся и швырнул этот ком мне в лицо.

И в этот момент за моей спиной развернулись огненные крылья.

Спина вдруг сделалась шире и тяжелее, плечи развело в стороны, и за ними поднялись два широких крыла живого огня, рыжие и гудящие, и отсвет их лёг на своды до самого купола. А следом за крыльями в голову пришло слово. Чужое и моё разом. Я слышал его впервые в жизни, ему не учил меня ни отец, ни книги, ни Искра, и всё равно оно легло на язык округлым и готовым, будто я повторял его каждое утро тысячу лет подряд и оно всё это время ждало во мне своей минуты.

Я разомкнул губы и выговорил его вслух, и от собственного голоса по хребту прошла дрожь:

— Огненный шквал Морнов.

И небо под сводами вспыхнуло.

С каждого крыла разом сорвалось пламя. Оно шло сотнями, тысячами перьев, и каждое на лету вытягивалось в узкий длинный клинок, раскалённый добела. Огненный поток хлынул через весь зал и обрушился на Тихона со всех сторон разом, насквозь и наотмашь. А те перья, что прошли навылет, разворачивались в воздухе и заходили снова, стежок за стежком, прошивая пепельное тело огненной нитью и не оставляя в нём живого места.

Старик закричал.

Крик был страшный, в нём не осталось ничего живого, один голый ужас и боль. Тихон выл, а перья жалили его снова и снова, выжигая куски пепла. Старик оседал и таял на глазах. Пепел на нём вспыхивал искрами и уходил дымом, чёрное выгорало до серого, серое до пыли, пыль до пустоты. Крик истончился, надломился и там, где только что стоял жрец Бога Пепла, качнулся последний завиток сизого дыма, поднялся к сводам и растаял.

На голый каменный пол ничком свалился тщедушный седой старик, в драной холщовой рубахе, из-под которой торчали острые лопатки. Я смотрел на него сверху и видел, как часто и загнанно ходят у него бока. Живой.

Крылья за спиной дрогнули, опали и погасли. Вместе с ними ушёл и жар. Я всегда думал, что большой огонь оставляет после себя тепло, а этот выгреб из меня всё до последнего уголька и оставил один чистый холод, какой стоит зимой на дне колодца.

Всё… Кончилось…

Старик повержен, храм вернулся к своему хозяину и больше от меня ничего не требовалось. Тело сразу поймало момент, когда можно расслабиться, и ноги моментально подломились.

Но упасть мне не дали. Я снова почувствовал жаркое прикосновение двух огненных сущностей.

— Спасибо тебе, — тихо сказала Зоряна. — За то, что защитил мой храм.

— И не расслабляйся, потомок, — проворчала Искра с другого бока. — Это только начало.

Начало. Ну конечно. У этой женщины даже похвала выходила похожей на подзатыльник.

Я устало покачал головой, собрал остатки сил на кривую ухмылку и повернулся к ним:

— Слушайте, это всё, конечно, прекрасно… Но у кого-нибудь есть водичка?

* * *

За несколько минут до этого.

Вика смотрела под ноги, на серую траву, и не оглядывалась на пролом, из которого они вышли.

Девушка не могла поверить, что отступила. И что хуже всего, сделала это не из-за приказа Артёма и не из-за какой-то там логики. Просто впервые в жизни она почувствовала настоящий страх за собственную жизнь. Раньше всё, с чем она сталкивалась, можно было понять: у любого врага находились имя, облик и слабое место. А эта серая дрянь в храме не давала ухватиться ни за что, и оттого становилось по-настоящему страшно. Будь она проклята, эта жреческая магия.

Но с каждым шагом в груди у неё поднималось другое чувство, и мало-помалу оно перевешивало страх. Если она сейчас уступит, если уйдёт, а с Артёмом что-нибудь случится, она себе этого не простит. И дело было даже не в личных симпатиях к этому парню. Просто впервые в жизни кто-то заслонил её собой, и Вике это было просто… непонятно.

На середине поляны она остановилась.

— Слышь, наследница, ты чего? — Сизый ткнулся ей в спину. — Немного осталось. Пошли уже.

Вика не двинулась с места.

— Нет, — она мотнула головой. — Так нельзя… Только не так… я не могу…

Она посмотрела на побелевшее лицо Миры, секунду помедлила, а затем переложила химеру Сизому на руки. Голубь настолько не ожидал подобного маневра, что в моменте перестал удерживать Митяя и Ермилу, от чего эта парочка грохнулась на землю, подняв над собой облако пепла.

— Я вернусь… — произнесла она чужим голосом. — Я ему помогу…

Сизый было открыл рот, но только глянул в сторону храма и напряжённо кивнул. А потом принялся бесцеремонно подпинывать мужиков.

— Да харе валяться, симулянты. Вижу же, что очухались. А ну встали и сами потопали к лесу!

И, что удивительно, Митяй с Ермилом кое-как приказ выполнили.

Тем временем Вика развернулась на ватных ногах и медленно разгоняясь побежала обратно к храму, попутно снимая сдерживающее её силу артефактов кольцо.

Но когда Вика влетела в проход, она застыла на пороге от того, что увидела.

Артём стоял у стены и еле держался на ногах. Его шатало, он хватался за камень ладонью, но не падал. Вика смотрела на него и не узнавала. Всё это время она держала его за слабака. Ссыльный мальчишка из богатой семьи, каких она навидалась при дворе, избалованных и пустых, у которых от рода осталось одно имя.

Даже их драка в Сечи её не переубедила. Там он бился на своей земле и за свои интересы, и она тогда списала всё на удачу и холодный расчёт. Так ей было проще. Проще было думать, что перед ней обычный богатый мальчик, которому повезло, чем признать, что она чего-то в нём не разглядела.

А теперь он бился за другое. За своих людей. За то, во что верил. За неё, в конце концов, хотя мог бы давно всё бросить и уйти.

И Вика впервые не понимала, что она к нему чувствует.

Надо было помочь ему. Только как? Обрушить потолок? Против бесформенного тела жреца это точно не поможет. Скорее она погребёт Артёма под камнями. Да и бить напрямую не имело смысла, так как её гравитация не действовала на объекты, у которых не было веса.

Что же делать? Что делать?

А потом в зале что-то неуловимо переменилось. Мертвецкий холод, что стоял здесь с самого их прихода, вдруг отступил, будто на его место пришло что-то куда более сильное. И Вика это что-то увидела.

— Не может быть, — вырвалось у неё само.

По бокам от Артёма стояли два огненных силуэта. А когда он выпрямился, глаза у него полыхнули таким светом, что Вика невольно зажмурилась. Она не могла в это поверить. Вот этот избитый, еле живой мальчишка, которого она мысленно уже похоронила, разгорался у неё на глазах, и от него нельзя было отвести взгляд.

Вокруг него поднялся рыжий живой огонь, тёплый даже отсюда. Стена пепла дошла до огня и осыпалась. Вика прижала ладонь к груди, сердце било в рёбра часто и гулко, и уже не от бега.

А потом Артём шагнул вперёд.

Прямо на то, чего она до безумия боялась. Спокойно, без страха. И пепел расступался перед ним. Вика стояла, держась за камень, и смотрела на него, и внутри у неё что-то сжалось и потеплело. Она не поняла, что это. И не захотела понимать. Не сейчас.

А потом за спиной у Артёма появились два огненных крыла. Свет залил весь зал, дошёл до неё, лёг на лицо теплом, и она даже не подумала заслониться, полностью забыв, зачем вообще пришла. Просто смотрела на него и думала, что никогда в жизни не видела ничего красивее.

Артём что-то сказал. Слов она не расслышала, но от его голоса у неё внутри всё вздрогнуло, и она сама не заметила, как сделала шаг в его сторону. Ей просто захотелось быть ближе.

А потом крылья за его спиной взмахнули и с них сорвался огонь. Тысячи огненных перьев, и каждое на лету вытягивалось в длинный раскалённый клинок. Они хлынули через весь зал разом, и от их света стало больно глазам. Воздух загудел и толкнул Вику в грудь тёплой тяжёлой волной, и она вцепилась в камень, чтобы устоять.

Вика видела при дворе лучших боевых магов Империи. Видела архимагов на смотрах, видела, как её собственный наставник одним ударом валил каменную стену. Но такой невероятной мощи она не видела никогда…

И всё это было в нём. В том самом мальчишке, которого она с первого дня держала за пустое место.

Перья прошивали пепельную стену снова и снова. Проходили её насквозь, разворачивались где-то под сводами и заходили опять, и с каждым заходом пепла становилось меньше. Он вспыхивал, оседал, таял, и вот уже там, где секунду назад стояла глухая громада от пола до потолка, не осталось ничего. Только редкие искры ещё гасли в воздухе.

А Вика всё стояла у входа и вдруг поняла, что не знает про Артёма ровным счётом ничего.

— Так вот зачем ты это сделал, отец… — прошептала она одними губами. — По крайней мере, теперь мне всё стало понятно…