Три шага разгона швырнули меня вперёд, за спиной развернулись крылья, огонь пробежал по перьям от плеч к остриям, загудел и сорвался с концов длинным языком — и направился чётко старику в грудь.

Только вот Тихон даже не подумал уйти с дороги. Стоял, как стоял, руки вдоль тела, будто на него катилась не струя живого огня, а соседская телега, которую он тысячу раз пропускал мимо ворот. Только лениво повёл ладонью снизу вверх, и между нами в то же мгновение, от плит до самых сводов, поднялась стена пепла.

Огонь встретил её на середине зала. Зашипело так, будто в кузнечный горн с размаху опрокинули ведро воды; рыжие отблески заметались по колоннам, добежали до дальней стены, где рядком лежали пленные, и на секунду мне показалось, что кто-то из них шевельнулся.

Хотя нет, шевелился тут только свет.

Пламя жадно грызло стену пепла, срывая с краёв серые лохмотья и сжигая слой за слоем, но та всё стояла: за каждым сгоревшим краем нарастал новый, и сколько я в неё ни бил, пепла меньше не становилось. От стены тянуло сухим мёртвым холодом и запахом остывшего кострища, будто я толкал огонь в распахнутую настежь зимнюю дверь.

Стена держалась. Огонь не гас. Ни он меня, ни я его. Пат, мать его.

Внезапно стена по его воле распалась, и вся её серая масса разом покатилась на меня одной волной во всю ширину зала. Уходить было некуда, так что на всё про всё у меня осталось одно движение: я свёл крылья перед собой, как створки ворот, и влил в перья столько огня, сколько они смогли принять.

Волна вошла в этот заслон с оглушительным шипением и на нём же кончилась. Пепел вспыхивал, едва коснувшись пламени, съёживался и опадал уже мёртвым, и не прошло толком секунды, как от всей накатившей громады осталась на плитах жалкая горстка золы.

Занятно. Тот же огонь, который только что бессильно грыз эту стену слой за слоем, сожрал её целиком, стоило ей самой пойти в атаку. И, судя по тому, как медленно сползла улыбка с лица Тихона, для него это оказалось такой же новостью, как и для меня.

Пепел пошёл со стен пластами — сверху, сбоку, наискось, один за другим, и каждый следующий наваливался тяжелее и холоднее прежнего. Плоским щитом тут было уже не обойтись, так что я свернул крылья коконом и спрятался в огненную скорлупу целиком. Снаружи заскребло, застучало, навалилось глухими толчками, будто кто-то мерно бил в стену мешками с песком. Перья пока что держали.

При этом я ощущал, как с каждой волной пепла, из зала постепенно уходило тепло: ледяной воздух полз по плитам, поднимался от ступней к коленям, и огонь в скорлупе приходилось подкармливать всё щедрее, просто чтобы он не гас.

Тихон даже не думал сбавлять напор и продолжал методично давить. И я чётко понимал, что начинаю понемногу проседать…

Каждый удар я гашу с помощью своего резерва, который у меня явно не бесконечный. А вот ему такой расход магии стоит буквально ничего: чёрт знает сколько времени он копил эту энергию в храме. Получается, что в глухой обороне такой бой просто не вытянуть. Ещё пару минут, если повезёт, и мой внутренний огонь погаснет, а дальше откинусь и я.

А значит… надо переходить в атаку. И для начала — уйти с направления основного удара.

Хлоп.

Мир мигнул, и я стоял уже метров на пять правее, а пепел всё месил плиты там, где меня больше не было. Тихон поворачивался следом, на полтакта медленнее, чем надо, — и в этот зазор я выбросил ему в бок веер огненных перьев.

В упор, да с пяти метров. Тут было сложно промахнуться.

Ну я и не промахнулся. Перья вошли Тихону под рёбра и… вышли с другой стороны, не встретив по дороге никакого сопротивления: пепельное тело разошлось перед ними, пропустило огонь сквозь себя и сомкнулось обратно.

Да чтоб тебя!

Нет, ну везёт же мне на противников. Сначала Тень, теперь вот этот дед из пепла! Хоть бы раз, для разнообразия, попался кто-нибудь простой и понятный, из мяса и костей, которого достаточно ткнуть чем-нибудь острым.

Но злиться было некогда, да и незачем: залп-то не прошёл впустую. Как бы Тихон ни держал морду кирпичом, эту морщинку у переносицы он спрятать не успел, а такие морщинки просто так не появляются. Достал я его. Сквозь весь его пепел, сквозь серую пыль, сквозь что там у него ещё… Обжёгся, ублюдок!

Обжёёёёгся.

И вот это уже дорогого стоило. Пепельная оболочка на мой огонь чихать хотела, а тот, кто сидел внутри неё, — нет. Родовое пламя доставало до него сквозь всю серую труху, в которую он себя завернул.

Значит, дотянуться до старика можно. Осталось понять чем.

Подумать над этим Тихон мне не дал. Пока я прикидывал, чем бы его достать, он уже прикинул, чем достать меня, — и, надо отдать старику должное, придумал куда быстрее и умнее.

Пепел перестал ходить пластами и пошёл отовсюду разом — с колонн, со сводов, из трещин в полу, — мелко и густо, как метель, у которой нет наветренной стороны. Я хлопнул вправо, и серое марево встретило меня уже на выходе из прыжка, у самого лица, так что кокон я захлопнул в последний момент. Хлопнул влево — то же самое, метель ждала и там.

Быстро учишься, дед.

Но больше пепла меня сейчас волновали собственные руки, которые начало медленно наливать свинцом. И я прекрасно узнавал эту тяжесть — именно так тело сигнализирует о трате половины магического резерва. Сперва тяжелеют предплечья, потом ноги, а потом поток огня начнёт ослабевать.

А Тихон при этом даже не вспотел. Стоял себе за чашей ровно, как и стоял, — ублюдок ты пепельный.

Что я проигрываю, я понял ещё минуту назад, когда прикидывал расклад в уме. А теперь я это просто почувствовал: ноги стыли, руки тяжелели, огонь уходил из меня быстрее, чем я успевал его подбрасывать. Одно дело — знать, что размен не в твою пользу. Другое — ощущать это собственной шкурой.

Так. Стоп.

И тут до меня наконец дошло, что всё это время я занимался не тем. Я гасил пепел. Волну за волной, слой за слоем, тратя на это свой огонь, — а надо было не гасить, а понять, откуда этот пепел вообще берётся. Сам по себе он из воздуха не появляется. Значит, его что-то подаёт, и у этого «что-то» есть источник.

Прыжков у меня оставалось штуки три, каждый жёг резерв, которого и так не хватало. Потратить один просто на то, чтобы оглядеться, было глупо. Но сидеть в глухой обороне и ждать, пока погасну, — ещё глупее.

Хлоп.

Я переместился за одну из колонн, вжался спиной в холодный камень, погасил перья до тлеющих полос, чтобы собственный свет не бил в глаза, — и наконец посмотрел не на волны пепла, а сквозь них, туда, откуда они шли.

И вот тут я увидел.

Жилы. Десятки серых жил, натянутых от стен к середине зала: от колонн, от сводов, от треснувших плит — к чаше, а от чаши вверх, в самого Тихона. В темноте их было толком не разглядеть, но при каждой вспышке моего огня они проступали и снова гасли, как провода над дорогой в свете молнии.

А ведь пепельная магия-то шла не от Тихона. Он даже не впитывал эту энергию и не прогонял через себя, а просто направлял её в мою сторону. Выходит, самого старика сейчас колотить без толку. Бить надо туда, откуда к нему течёт сила.

Над головой зашуршало, и с колонны потёк пепел. Раздумывать было некогда. Резерва у меня осталось всего ничего, и весь его надо было потратить с толком.

Крылья я полностью убрал, что далось мне откровенно непросто.

Ведь всё нутро буквально вопило, что снимать единственную защиту — чистое самоубийство: кокон был всей моей бронёй, и стоило его убрать, как любой удар пепла может стать для меня смертельным.

Но выбора не было. Крылья жрал мой огонь быстрее всего остального, а магической энергии у меня оставалось на самом донышке. Прятаться в глухой обороне стало роскошью, которую я себе больше позволить не мог.

Огонь стёк с перьев, и голые лопатки обжёг мёртвый холод зала.

Освободившейся рукой я на бегу выдернул меч и провёл ладонью по клинку, от рукояти к острию. Метка под пальцами отозвалась сразу, будто ждала этого с самого начала боя, и по стали побежало истинное пламя Морнов.

Ну что, дед. Поиграли по-твоему — теперь пришёл мой черёд.

Первую жилу я перерубил, не сходя с места, — ту, что тянулась к чаше от ближней колонны. Клинок прошёл её насквозь с одного маха, огонь тут же прижёг срез, и обрубок, лишившись подачи, повис серой култышкой. В глубине стены что-то тяжело лопнуло, будто оборвали натянутый канат, и по всей колонне пошёл низкий гул.

Тихон впервые за бой вздрогнул. Ровное лицо перекосило, он рявкнул что-то короткое и злое, чего я не разобрал, и вскинул руку.

Зал ответил ему. Слева на меня пошла пепельная масса, на подлёте сбиваясь плотнее, темнея и тяжелея, и к боку мне прилетело уже не рыхлое облако, а плотный кулак размером с человеческое туловище. Я успел уйти. Кулак вспорол воздух там, где я только что стоял, и с маху вошёл в плиту — та лопнула, брызнув каменной крошкой мне по голеням.

Вот оно что. Всерьёз эта дрянь бьёт, только когда сгущается в плотный кулак. А у всего плотного есть вес, есть инерция, есть замах, который видно за полшага. Против такого я понимаю, как сражаться. Считай, всю жизнь только этим и занимался.

А дальше пошла рутинная работа.

Удар шёл за ударом, но теперь я заранее читал его направление, по тому, как перед ударом пепел сбивался плотнее. Первый пропустил над собой в перекате и на выходе, не вставая, достал клинком жилу у дальней колонны: сталь прошла, огонь прижёг срез, жила обвисла. Под второй ушёл подкатом и на нём же перерубил ту, что тянулась у самого пола. Третью снял на развороте, не глядя. Рука уже сама знала, где её искать.

С каждой перерубленной жилой храм терял ещё один канал, по которому гнал в старика пепел, и удары шли всё реже и слабее. А те, что всё же шли, в меня не попадали. Тихон привык, что жертва приходит к нему сама, ложится смирно и ждёт своей участи. А вот я уворачивался: катился, нырял, менял направление через шаг, и пепел за мной не поспевал.

Пепел за мной не поспевал. Чтобы ударить всерьёз, ему каждый раз приходилось сгущаться в плотный кулак, а на это уходило чуть больше времени, чем нужно было мне, чтобы уйти с линии удара. Даром это, правда, не давалось: свинец в руках дополз от предплечий до плеч, замах пошёл тяжелее, клинок будто сам прибавил в весе.

На шестой жиле старик меня на этом и поймал. Удар подгадал ровно под замах: руки заняты, клинок в жиле, уйти можно только бросив её недорубленной. Чего я делать не стал.

Дорубил — и тут же расплатился. Пепел хлестнул слева под рёбра, и весь левый бок мгновенно отказал. Не заболел, а именно отказал: онемел от подмышки до пояса, как отсиженная нога, и воздух теперь входил только в правую половину груди. Цену эту я знал заранее, ещё когда убирал крылья.

А старик наконец перестал играть. До сих пор он бил лениво, вполсилы, будто отгонял муху и ждал, пока я выдохнусь. Теперь он понял, что не дождётся, и это ему очень не понравилось.

С каждой перерубленной жилой пепел вокруг него редел, а сам Тихон серел лицом, будто силу теперь тянули прямо из него. Храм под ним пустел, и старик знал это не хуже меня.

А потом перерубленные концы поползли.

Они не умерли, когда я их отсёк. Серые обрубки отрывались от стен, тянулись по плитам к середине зала и один за другим вливались в чашу, как ручьи в воронку. Стены за ними гасли, зато чаша разгоралась: зола в ней больше не шипела, а кипела, и с каждым втянутым обрубком гул под полом делался ниже и гуще.

Тихон не латал пробитые бреши. Он сливал в чашу всё, что ещё оставалось в стенах, — и с каждым обрубком чаша наливалась силой, а храм вокруг гас.

Рубить жилы дальше смысла не было. Их оставалась ещё дюжина, но дело даже не в счёте: на месте каждой перерубленной храм отращивал новую, и так он мог тянуть хоть до утра — а меня, по самой честной прикидке, хватило бы минуты на полторы. В этой гонке я проигрывал: он восстанавливался быстрее, чем я успевал резать.

Значит, надо было бить не по жилам, а по той самой посудине, в которую он сейчас стягивал всё до последней капли. Одна цель вместо дюжины, и вся сила храма в ней. Если вложить в удар весь мой магический резерв разом — может, и хватит.

Одна беда: если не доберусь до чаши, до меня можно будет добивать голыми руками, так как сил на сопротивление попросту не останется.

Значит, бить надо было отсюда — одним ударом, и вложить в него всё, что ещё осталось.

Меч для этого не годился. Узким лезвием хорошо резать жилы по одной, а мне надо было ударить разом и широко, накрыть всю чашу сразу. И я последний раз развернул за спиной крылья.

Дались они тяжело. Правое встало как надо, левое, с онемевшей половины тела, поднялось косо и не до конца, но и такого хватило бы. Я согнал в них весь остаток резерва, до самого дна, вместе с осадком и мутью. Метка полыхнула так, что по стенам метнулись отсветы, а огонь над перьями поднялся не рыжий, как весь бой, а белый и злой, раскалённый до предела. Больше за душой у меня не осталось ничего. Всё было тут, в крыльях. Восемь метров до чаши, один удар, и второго уже не будет.

Я свёл крылья вперёд, и весь огонь сорвался с них разом — не веером из отдельных перьев, как в начале боя, а одной сплошной волной, широкой во всю чашу, и с гудением пошёл через зал.

Тихон понял, куда я бью, раньше, чем огонь оторвался от крыльев. И сделал то, чего я от него совсем не ожидал: сорвался с места и бросился наперерез, между моим огнём и чашей, закрывая её собой.

— Не-е-ет!

Но поздно. Огонь накрыл его вместе с чашей.

А потом храм взорвался. Ударил из чаши светом и звуком, тугой волной во все стороны разом, смёл золу, пыль и меня заодно. Меня оторвало от пола и швырнуло через ползала спиной вперёд. Тело по старой привычке начало было группироваться, но сделать я толком ничего успел: приложило меня о стену спиной и затылком, свет полоснул по глазам добела, из груди разом вышибло весь воздух.

А потом звук пропал, и следом пропало всё остальное.

Очнулся я от тишины. Обычной, живой — той, что наваливается, когда грохот кончился. Раньше в храме стояла другая, мёртвая, а теперь было просто тихо, как в погребе, и где-то в этой тишине капала вода. Раз я слышал каждую каплю, уши остались целы. Уже хоть что-то.

Сколько я провалялся, сказать было трудно. Секунда, минута, десять — после удара о стену внутренние часы сбились и показаний больше не давали.

Сидел я там же, у стены, куда меня и швырнуло, и на всю ревизию ушло секунд десять. Во рту стояла кровь, левый бок так и висел мёртвым грузом, а правая рука хоть и слушалась, но дрожала, стоило на неё опереться. Резерв я даже щупать поленился: там было дно, а под дном ещё одно. Рядом валялся меч, погасший и остывший до простой полосы железа.

На месте чаши витал дым и оседала серая пыль. От старика даже мокрого места не осталось.

Кажется, всё кончилось. Полагалось бы выдохнуть с облегчением, но вместо облегчения в голове стукнуло короткое: Мира.

Встал я со второй попытки. Пол под ногами держался скверно, зал качало, как палубу в шторм, и до неё, лежащей у самой воронки, я не столько дошёл, сколько добрёл, цепляясь по дороге за колонны здоровой рукой.

Она лежала на боку, и пепел с неё уходил. Медленно, будто нехотя, серая корка отступала от груди, от шеи, от щеки, сползала на плиты и там гасла, а из-под неё проступала живая рыжая шерсть с чёрными пятнами. Седая отметина у самого горла, куда пепел добрался почти до конца, застыла намертво, будто её там и приморозили. Веки у Миры дрогнули. Грудь поднималась и опадала ровно, глубоко.

Живая. Целая. Только эта мысль и держала меня на ногах — и вот теперь, когда она подтвердилась, ноги едва не подкосились от облегчения.

Я опустился рядом, подвёл руки под спину и под колени и поднял её. Боевая химера ранга А весила не больше кошки, которую снимаешь с кресла, чтобы сесть самому. То ли взрыв выжал из меня последнее чутьё на вес, то ли руки уже просто не разбирали, легко им или тяжело. Я перехватил её поудобнее и повернулся к пролому.

— Артём… — послышался слабый голос гепарды.

И тут она меня боднула. Ткнулась макушкой снизу вверх, в подбородок, коротко и мягко, как тычутся кошки, когда им тепло и спокойно, — на одном инстинкте, толком ещё не придя в себя. От неё, всегда собранной и колючей, я такого не ждал и на секунду застыл.

— Ну ты даёшь… — сказал я тихо. — Совсем раскисла.

В проёме загрохотало, посыпалась крошка, и внутрь, пихаясь плечами, ввалились Сизый и Вика. Оба разом встали как вкопанные, едва разглядели, во что превратился зал.

— Морн! — Вика обвела глазами дым, воронку, меня с Мирой на руках. — Что здесь, во имя всех богов, произошло?

— Долго рассказывать. — Воздуха хватало на два слова за раз, не больше. — Потом. Сейчас — пленные.

Я кивнул на дальнюю стену.

Пленных мы освобождали быстро: Вика срезала путы, Сизый бережно поднимал каждого на ноги. Стоялось им пока плохо, ноги подгибались, как у новорождённых телят, но вес всё-таки держали, а большего сейчас и не требовалось. Дальше двинулись к пролому, на свет — Сизый вёл Ермила, Вика подставила плечо Митяю, я замыкал с Мирой на руках, — и на душе впервые за всю этот день стало почти спокойно. Вытащили, всех до одного.

Спокойствие это продержалось ровно до порога. У самого выхода я краем глаза зацепил воронку — точнее, то, что творилось над ней, и, зацепив, уже не смог отвести взгляд.

Пепел, который взрыв раскидал по всему залу, полз обратно. Медленно, отовсюду, серые струйки тянулись по плитам к центру воронки, собирались там в кучу, густели, наливались плотностью, и куча эта на глазах росла вверх, вытягиваясь в человеческий рост. Сквозняк из пролома бил в неё сбоку, силился размести, растащить по залу, а её будто держала за это место чужая воля: ни одна струйка не ушла в сторону, всё ползло к центру.

И тут до меня дошло, отчего мне так и не попалось ни тела, ни костей. Взрыв его не убил. Взрыв его просто разметал, а теперь он собирал себя обратно.

Пепел дособрался. Куча осела, обвисла хлопьями, и из неё, отряхивая с рукавов последние серые ошмётки, шагнул живой и невредимый Тихон.

— Ку-уда же вы так спешите, — сказал он ровным, целым голосом, будто никакого взрыва и не было.

Голос я не узнал. Слова были стариковские, и говорил вроде бы Тихон, но звук шёл откуда-то снизу, из-под плит, и гудел так, будто говорил не один человек, а весь храм разом.

Сам же старик парил над разрушенной чашей. Между подошвами и камнем оставалась ладонь пустоты. Пепел со всего зала поднимался к нему и медленно шёл по спирали вверх, будто его засасывало в него, как воду в слив, только наоборот. Спина, сквозь которую я прожёг чашу, была цела. И одежда на ней цела, ни дыры, ни подпалины.

А вот с глазами происходило что-то неладное…

Из-под седых бровей на меня смотрели две чёрные дыры — радужка, белки, зрачки, всё залито ровным чёрным до самых краёв. Смотрели пусто, мёртво, будто из глубокого колодца. Тот Тихон, что молился, грозил и закрывал собой чашу, кончился. Тело осталось, только, похоже, там уже был новый пассажир.

— Отсюда… — сказало оно ртом Тихона, — никто не выйдет…

Голос был чужой, и глаза чужие, и стояло передо мной уже не то, с чем я дрался весь этот час. Что въехало в старика вместо него, я не знал и знать сейчас не хотел. Хватало и того, что видел: Тихона больше нет.

Я перехватил Миру поудобнее и повернулся к Вике.

— Забирай её и уходите отсюда.

Она приняла Миру на руки, но по лицу её я уже видел: сейчас начнётся спор.

— Артём, я остаюсь. Вдвоём мы…

— Вдвоём мы тут ничего не сделаем. — Я кивнул на висящую над чашей фигуру. — Твоя гравитация его не удержит, Мира без сознания, так что толку от тебя здесь не будет никакого — только погибнешь. А мне, знаешь ли, не хотелось бы войти в историю как человек, из-за которого сгинула наследница престола.

Иронию Вика пропустила мимо и всё так же сверлила меня взглядом.

— А как же ты…?

— А я его задержу. Сколько выйдет. — Я мотнул головой в сторону пролома. — И давай поживее, у нас тут не спектакль, где злодей вежливо ждёт, пока герои договорят прощальные монологи.

Вика смотрела на меня ещё секунду. Открыла рот, закрыла, прикусила губу — и всё, что она хотела сказать, уместилось в пару слов:

— Какой же ты дурак…

— Знаю. Мне говорили. Иди уже…

Она отвернулась первой. А вот Сизый с места не сдвинулся: набычился, зыркнул на висящую над чашей тварь, потом на меня, и по тому, как он перехватил биту, я понял — сейчас заявит, что своих не бросает. Раскрыть рот я ему не дал. Просто поймал его взгляд и коротко, жёстко мотнул головой: уходи.

Секунду он держал мой взгляд. Потом челюсть у него дёрнулась и он молча подхватил Ермила под руку, подставил плечо Митяю и двинулся к пролому. Приказ есть приказ, даже когда он тебе поперёк горла.

Свет пролома проглотил их, и я остался один.

Теперь, когда торопиться было уже некуда, тело разом припомнило мне всё, что я ему задолжал за этот бой. Разбитая губа набрякла и саднила, во рту стоял вкус крови и каменной пыли. Спину, которой меня приложило о стену, тянуло тупой болью, ссаженные о камень ладони щипало, по виску медленно стекала кровь, и, судя по тому, как заплывал левый глаз, рассекло меня где-то над бровью. Левый бок так и висел мёртвым грузом. Держался я, считай, на одной силе воли и природном упрямстве.

Я медленно поднял с плит погасший меч, встал между чашей и выходом и провёл ладонью по клинку. Метка загорелась тускло, через силу: огонёк пробежал по стали, запнулся, осел и остался тлеть вполнакала.

Ладно. Работаем тем, что есть.

Оно ударило без замаха. Пепел пошёл на меня узкими быстрыми плетьми, со всех сторон разом, и первый же обмен показал: всё, чем я брал старика в этом бою, больше не годится.

Раньше пеплу, чтобы ударить всерьёз, надо было сгуститься в плотный кулак, и я успевал уйти. Теперь оно било прямо из воздуха, из любой точки зала, без замаха и без разгона, и предугадать удар стало попросту невозможно. Раньше пепел шёл по жилам от стен, и я рубил жилы. Теперь зола стекалась к нему сама, отовсюду, и рубить было нечего. А на прыжки, которые спасали меня весь бой, у меня попросту не осталось ни сил, ни резерва.

Всё, что я нашёл против Тихона, против этого больше не работало.

Значит, оставалось то, чему не нужны ни резерв, ни ключи к чужой магии, — тело и клинок.

Первая плеть пришла справа, в шею. Я поднырнул под неё, крутанулся на здоровой ноге и на развороте развалил её клинком пополам — истинный огонь ещё держался на стали и жёг пепел, как весь бой. Пламя лизнуло срез, плеть осыпалась. Вторая метнулась в ноги, снизу, — я перескочил её, коротко, тяжело, левый бок мёртвым грузом потянул вниз, и приземлился уже с уклоном вправо, потому что третья шла в висок и я её встретил в воздухе. Сталь развалила и её.

На чистых рефлексах я всё ещё справлялся. Тело само читало углы, само выбирало, куда сместить вес, куда убрать голову, и делало это раньше, чем я успевал подумать. Будь у меня целыми обе ноги и полный резерв, я бы, может, вытанцовывал так до утра.

Но у меня такой роскоши не было.

Четвёртая пепельная плеть пришла вместе с пятой, с двух сторон разом. Одну я успевал срезать, под другую уйти, но не под обе, а уйти мог только вправо — влево тянул мёртвый бок. Я срезал ту, что шла в горло. Пятая достала плечо. Рука уцелела, только замах стал вдвое короче.

Шестую, в бедро, я уже не срезал и не увернулся. Принял. Выбирать теперь приходилось не как уйти, а какой удар пропустить подешевле для организма.

И каждый пропущенный удар что-то у меня отнимал. Пепел не оставлял ни ожога, ни раны. Он оставлял онемение: там, куда он попадал, мышцы немели и переставали слушаться, как отсиженная рука. После удара по бедру нога начала подламываться, и с каждым шагом старик теснил меня всё сильнее.

Спиной я упёрся в стену раньше, чем рассчитывал. Дальше отходить было некуда.

Меч я держал уже двумя руками, потому что одна не справлялась. По клинку вместо огня тлели последние угли. Колени я чувствовал через раз, левый глаз заливало кровью из рассечённой брови, и вытереть её было нечем и некогда.

Вот теперь, Артём, похоже действительно конец. Как-то не думал, что в итоге погибну от руки деревенского старика. Даже как-то… обидно, что ли.

Тихон видел моё состояние не хуже меня. Плети замерли, зола вокруг него пошла столбом, и чёрные дыры уставились на меня почти ласково.

— Истинный огонь… надо же… — прогудело из старикова рта. — Кровь древнего пламени. Такой жертвы пеплу давно не приносили. Ты сгоришь весь, без остатка, — и он посмотрит. Он наконец-то посмотрит сюда и обратит на нас внимание…

Кого «нас», шизофреник ты хренов⁈

Хотелось послать его куда подальше, но на слова уже не осталось сил.

Старик ударил снова. Плеть пепла врезалась в запястье, кисть онемела мгновенно, и меч, ставший к тому времени просто холодным железом, выпал из пальцев и звякнул о плиты. Следующий удар пришёл в грудь, вышиб из меня остаток воздуха, и я осел спиной по стене на пол.

Всё. Приехали. Не могу ни встать, ни поднять руку, ни даже вдохнуть толком. Пепел добрался почти до всего тела, и оно превратилось в мёртвый груз, которым больше не управлял. Я сидел у стены, привалившись затылком к холодному камню, смотрел на приближающиеся чёрные дыры вместо глаз и думал только о том, что пока он занимается мной, друзья успеют уйти…

Главное, чтобы успели…

И тут, внезапно, к моему плечу кто-то прикоснулся. Легко, тепло, и это тепло толчком прошло по всему омертвевшему телу, до самых кончиков пальцев, которых я минуту назад уже не чувствовал. Такое родное, будто я знал его всю жизнь.

С трудом, через не могу, я повернул голову.

Справа от меня стояла Зоряна. Живая, с тем самым огнём в глазах, что я видел во время нашей последней встречи. А слева, склонив голову набок, хищно ухмылялась Искра.

— А я уже и не думала, что когда-нибудь снова увижу свой храм, — сказала Зоряна.

— Ты уж прости за опоздание, потомок. — В голосе Искры потрескивало живое пламя. — Но нам надо было убедиться, что ты достоин нашей помощи.

Пепельный столб, что тянулся к старику и питал его, опал разом, весь до последней пылинки.

А внутри у меня, на том самом дне, с которого я только что выскреб последнюю искру, поднялось тепло.

Не то, к которому я привык за последнее время. Родовое пламя всегда приходило ко мне как оружие — злое, голодное, готовое жечь. Это же поднималось иначе: ровно, широко, тёплым светом растекаясь от груди по рукам, по подламывающимся ногам, и там, где оно проходило, тело оживало и вспоминало, как ему полагается работать.

Я узнал этот жар, хотя не чувствовал его ни разу в жизни. Огонь. Настоящий.

И наконец-то он принадлежал только мне.