Сизый сорвался так, что я едва уловил движение. Казалось, только что топтался у меня за спиной — а в следующий миг был уже в другом конце комнаты. И не один, а вместе с Прошкой.

Лапа впечатала деревенщину в стену, как гвоздь по самую шляпку, аж ставни задрожали и с полки посыпалась какая-то утварь. Здоровая Прошкина рука беспомощно скребла по бревну, каблуки скребли по полу в поисках опоры, а по лицу медленно расползалась синева.

Таким я Сизого ещё не видел. За всё наше знакомство он побывал и балаболом, и обжорой, и комиком-недотёпой, но вот таким взбешённым — пожалуй, ни разу. От обычного трёпа не осталось и следа. Только вздыбленные перья, вжатая в плечи голова да пустые глаза, в которых плескалась дикая ярость.

Что, в общем-то, было понятно. Мира — сестра его Ласки. Той самой, которую он искал по всему свету и ради которой, собственно, ко мне и прибился. А пока Ласки нет, Мира ему — единственная родная душа в этом мире. И вот теперь жизнь этой девушки висела на волоске.

— Где… Она… — процедил Сизый.

Прошка захрипел, задёргался, и до него наконец дошло, что молчать — не лучшая мысль, когда тебя держат за горло.

— Я от ж-жреца!.. — просипел он. — Не тронь!.. Если я не вернусь — он их порешит!.. Всех!.. И девку вашу первой!..

Пальцы у Сизого едва заметно дрогнули. Казалось, ещё немного и он прикончит этого недопослушника. Что было бы ошибкой, поэтому я подошёл и положил ладонь ему на плечо.

— Сизый. Отпусти его.

Он не отпустил. Мышцы под ладонью были как натянутый канат, который вот-вот лопнет и хлестнёт по всему, что рядом.

— Если хочешь вытащить Миру — он нужен нам живым, — сказал я тихо. — Мёртвый Прошка не скажет, чего хочет жрец. А без этого мы к Мире и не подступимся. Понимаешь?

Секунду он не двигался. А потом пальцы медленно, через силу, разжались, и Прошка сполз по стене на пол, хватая воздух ртом и держась за горло здоровой рукой.

— Молодец, — сказал я Сизому. — А теперь отойди на пару шагов. Просто отойди, хорошо?

Голубь отступил — на шаг, не больше. Но при этом продолжил покачивать битой, явно демонстрируя свои недобрые намерения.

Прошка тем временем ощупывал грудь, кривясь на каждом вдохе, и, видно, эта возня придала ему храбрости. Он вскинул голову и просипел, глядя на Сизого:

— Что, тварь пернатая, руки чешутся? Давай, попробуй ещё раз ко мне подойти. Тогда девку вашу точно на кусочки порежут!

— Ещё одно слово без моего позволения, — проговорил я холодно, глядя ему прямо в глаза, — и я сломаю тебе вторую руку. Потом ногу. Так что до своего жреца тебе придётся очень долго ползти. Понял меня?

Прошка перевёл взгляд с Сизого на меня, и то, что он увидел у меня на лице, понравилось ему ещё меньше, так что вместо ответа он торопливо, часто-часто закивал.

Я присел перед ним на корточки и подождал, пока его хрип не превратится хотя бы в подобие ровного дыхания.

— Утром я решил, что ошибся, — сказал я. — Оголил тебе плечо, а метки нет. А теперь смотрю на тебя и не совсем понимаю, как это. Все твои дружки, которых мы повязали, отмечены Пеплом, пусть и через татуировку бога Огня, а на тебе ни единой отметины. И при этом ты не марионетка, которой жрец управлял против её воли. Ты всё помнишь. Как так?

Прошка сглотнул.

— Заслужить надо, — выдавил он. — Метку. Её просто так не дают. Её… заработать надо.

— Заработать, — повторил я. — А ты знаешь вообще, чем её зарабатывают? Что надо убить человека, к примеру? Тебе об этом рассказали?

Прошка округлил глаза и испуганно сглотнул. Кадык дёрнулся вверх-вниз.

— Всё обратится пеплом, — пробормотал он, глядя куда-то мимо меня. — И плоть, и имя, и я сам… а пепел вернётся к Нему. Так положено.

Заученно пробормотал, нараспев, как затверженную с чужих слов молитву, в которую сам-то до конца и не вник.

— Идиот ты, — сказал я устало. — Ладно. Чего хотел жрец?

Прошка облизнул губы и заговорил — быстро, заискивающе, как школьник у доски, который боится, что за забытое определение ему влепят двойку.

— Он сказал… он сказал, что не хочет проблем. Он тут сорок лет живёт. Тихо живёт, никого не трогает. Ни разу деревню не обидел, всегда помогал, кому надо. И вот пришли чужаки и всё переворошили, а зачем? Он же вам ничего не сделал. Он говорит: оставьте меня в покое, и разойдёмся по-хорошему. Езжайте себе дальше, куда вы там направлялись.

— По-хорошему, — повторил я.

— Ага! По-хорошему! — Прошка вцепился в это слово, как утопающий. — Он даже встретиться готов. Всё обсудить. В храме. Всем составом, говорит, приходите, честь по чести, и договоримся. Он зла не держит.

— А кольцо, стало быть, передал, чтоб мы поверили в его добрые намерения?

Прошка не ответил. Просто положил колечко на пол между нами и, цепляясь здоровой рукой за стену, кое-как поднялся на ноги.

— Всё, я передал, — просипел он. — Мне велено было передать и сразу назад. Отпустите, а? Мне обратно надо, мне… мне страшно…

— Вали, тебя никто не держит, — сказал я. — Но запомни одно. Увижу тебя в храме или рядом с ним — живым ты оттуда не выйдешь.

Прошка побледнел, кивнул — и зачем-то сиганул в открытое окно. Мелькнули пятки, снаружи глухо шлёпнуло по земле, и торопливый топот покатился через двор к воротам.

Я посмотрел на распахнутую дверь в двух шагах от окна. Вообще-то можно было и через неё. Ну да ладно.

Я поднял кольцо. Лёгкое, холодное, до последней царапины знакомое. Мира носила его на левой руке и однажды, когда я спросил, обмолвилась, что это одна из немногих вещей, оставшихся у неё от сестры. А теперь эта вещь лежала у меня на ладони, и это означало ровно одно.

У Тихона и вправду каким-то образом получилось пленить Миру.

— Это ловушка, — озвучила общую мысль Вика.

Она стояла, скрестив руки, и на лицо к ней снова вернулось прежнее жёсткое, собранное выражение дознавателя, без недавней растерянности.

— Он пытается заманить нас на свою территорию, Артём. И не будет там никаких переговоров. Нас просто прикончат, и всё.

— Да какая своя территория? — Сизый мотнул головой. — Это же храм Огня! При чём тут вообще жрец пепла?

— В том и дело. — Вика повернулась к нему. — Раз он одолел такого сильного бойца, как Мира, значит, каким-то образом научился пользоваться силой храма. — Она задумалась. — Может, обратил огонь в пепел, не знаю. Но по-другому справиться с химерой ранга А он бы попросту не смог. И если мы сунемся следом — нас ждёт то же самое.

— И что ты предлагаешь? — Сизый развернулся к ней всем корпусом. — Сидеть сложа руки?

— Послать за помощью. До города день пути, там есть маги земляного уклона. Помнишь, я рассказывала, как в азиатской империи выкуривали жрецов из храма Бога Молний? Просадили под ними фундамент — и им пришлось выбираться из разрушающегося храма. Вот и здесь можно провернуть что-то подобное. Надо думать тактически!

— Да её к тому времени сто раз убьют! — Сизого будто подбросило. — Пока мы туда, пока обратно, пока твои маги раскачаются — от Миры одна зола останется! Ты вообще понимаешь, что предлагаешь⁈

— Понимаю… — ответила Вика вполголоса. — И понимаю не хуже тебя. Но если мы полезем в храм на его условиях, то погибнем, и Мире это никак не поможет.

— Значит, бросить её⁈ Так, что ли⁈

— Я этого не говорила!

— А что ты говорила⁈ Ты уже полдня только и делаешь, что рассказываешь, какой этот старик страшный да сильный! Может, ты просто трусишь⁈

— Что ты сказал⁈ — Гравитация в избе колыхнулась, и у кого-то из пленных со стуком поехала по столу миска. — Я тебе сейчас перья-то повыдёргиваю…

— Хватит, — сказал я.

Но они уже завелись и не услышали — Сизый огрызнулся что-то про трусость, Вика вскинулась в ответ, и гравитация снова колыхнулась, вдавила пленных в пол, пригнув им головы.

— Я сказал, ХВАТИТ!

В дом моментально стало тихо. Оба замолчали и уставились на меня.

Кольцо жгло мне ладонь. Сейчас все мои мысли были только о том, что мой человек находится в опасности. А значит, всё остальное уходило на второй план.

— У него Мира… — медленно произнёс я. — Мать вашу… У него Мира!

Слова звучали ровно, без нажима, но Сизый вдруг съёжился и отвёл взгляд, а Вика замерла и больше не сказала ни слова.

— Я уничтожу эту тварь.

Граница мёртвой зоны проходила по земле ровно, будто её прочертили по линейке.

С нашей стороны стоял живой лес: капало с веток, где-то за спиной ныл дождь, под сапогами чавкала прошлогодняя листва, и мошка, дура такая, всё лезла в лицо, не понимая, что мне сейчас не до неё.

А в трёх шагах впереди начиналась серость. Первым делом я решил, что тут недавно был пожар, но сразу увидел: картинка не складывается. После пожара остаются чёрные головешки, ветер носит золу, воздух тянет гарью. Здесь не было ничего похожего. Трава стояла серая, но не примятая, как стояла раньше. Кусты серые, а листья на ветках целые, не облетели. Даже паутина между ними такая же ровная и серая, ни одной порванной нити.

Будто кто-то здесь остановил время и выкрасил всё в единый цвет.

Я присел на корточки у самой черты и тронул пепел пальцами. Ждал тепла, ведь пожарище, зола, всё-таки. А он оказался холодным. Не остывшим, а именно ледяным, как будто я прикоснулся к снегу. Я растёр серую пыль между пальцами и вытер ладонь о штаны.

— И такое на весьма внушительной территории. — Я поднялся. — Рядом деревня, живут себе спокойно, и хоть бы одного зацепило, что у них под боком столько мёртвой земли. Неужели никто даже не удосужился спросить, откуда тут столько пепла?

— Так это для погасшего храма обычное дело, — отозвалась Вика. — Храм Огня гаснет, сила уходит, остаётся пепел. Деревенские с этим выросли, для них это гиблое место, которое надо обходить стороной. — Она присела рядом, стянула перчатку и тронула серую пыль. — Только пепел от погасшего огня тёплый. Всегда. А этот… Артём, он ледяной.

Она поднялась, отряхнула ладонь и оглядела храм.

— Я могу его сложить. — Вика мотнула подбородком на крышу. — Смотри, какой он ветхий: балки гнилые, кровля просела, стены того гляди сами разъедутся. Тут и дожимать почти нечего. Придавлю сверху гравитацией, крыша сядет внутрь и завалит этого Тихона.

— И пленников заодно. — Я даже не дал ей договорить как следует. — Мы не знаем, где он их держит.

Над храмом на вершине висела одна чёрная туча, и из неё в крышу раз за разом било молнией. Только било как-то неправильно. Ни грохота, ни вспышки, ни раскатов. Молния беззвучно уходила в камень, будто храм её просто поглощал.

Сизый переступил с ноги на ногу.

— А если мы сделаем по другому? — Он говорил непривычно тихо, без своего обычного гонора. — Вы с Викой свяжете жреца боем, пока я буду вытаскивать пленных. А когда все они окажутся снаружи, тогда Её Высочество обрушит этот храм и Тихон останется без силы. — Он повернулся к ней. — Ты с этим точно справишься?

— Справлюсь, — твёрдо произнесла Вика.

Только я слишком хорошо читал людей, чтобы не почувствовать легкую неуверенность. Либо она никогда не проделывала такого фокуса, либо просто не было достаточно уверена в собственных силах.

В целом, план был неплох. Только с одним небольшим изъяном. Это было слишком предсказуемо, а Тихон, как я уже понял, очень недурно соображает.

— Не выйдет, — сказал я. — Он наверняка просчитал такой ход и приготовил нам пару сюрпризов, после которых из храма живым не выйдет никто. Так что вариант у нас один. Идти внутрь и валить его прямо там. И сделаю я это в одиночку.

Вика вскинулась:

— Что зна…

— А то, что храм его подпитывает, — сказал я. — Сражайся мы снаружи, то взяли бы его измором — он же не может вечно магию использовать. Но внутри храма ситуация полностью меняется. По сути, это бесконечная энергия, которую нам ничем не перебороть. Так что надо действовать иначе… а именно, моим пламенем, которое уже показало эффективность против магии пепла.

Вика поджала губы. Разозлилась, конечно, ей поперёк горла было стоять в сторонке, пока кто-то другой лезет в самое пекло, но спорить не стала. Логику происходящего она понимала не хуже меня.

— Тогда я держу периметр, — влез Сизый, по которому было видно, что стоять сложа руки он не собирается. — Если этот Тихон вдруг решит выскочить наружу, я его тут же и приложу!

— Договорились, — согласился я. — И чтобы не случилось, внутрь не лезть, вы меня поняли?

Парочка нехотя кивнула, и я перешагнул границу мёртвой земли.

Звук пропал разом, будто мне ладонями зажали уши. Дождь за спиной смолк, словно кто-то убавил его до полной тишины. Под сапогом хрустнул серый лист, и хруст оборвался на середине, не дойдя до уха. Впереди чернел вход в храм.

Я вошёл.

Внутри было сумрачно, и глаза не сразу привыкли к серой полутьме. Стены уходили высоко вверх, сквозь щели в прохудившейся кровле пробивался мутный свет, и в этих полосах намертво висела пыль, будто приклеенная к воздуху. Посреди зала стояла каменная чаша, здоровенная, мне по грудь, выжженная изнутри до черноты за годы настоящего огня. Над ней клубилось густое серое облако золы, а к нему со всех сторон тянулся пепел: тонкие струйки ползли от стен, от пола, и даже от лежащих на камне людей, будто их подтягивало к чаше.

Этими людьми были Митяй… Ермила… И Мира…

Мира лежала на камне и не шевелилась. Серый налёт покрывал её от лап до загривка, забился в шерсть, а от плеча к шее уже подбиралась седая полоса, та самая, что я видел на Себастьяне. Дышала она мелко, через раз. И от одного взгляда на это у меня потемнело в глазах, кровь ударила в виски, а зубы сжались сами собой.

А потом я задавил это в себе. Всю прошлую жизнь я вколачивал в чужие головы одно и то же. Боец, который не держит себя в руках, проигрывает ещё до начала боя. Вот теперь и мне пришла пора послушать собственный совет.

— Как-то у тебя здесь мрачновато, Тихон, — сказал я расслабленным, ленивым голосом. — Молнии… пепел… пленников зачем-то по кругу разложил. Неужели собираешься меня чем-то удивить?

Из-за чаши, из самой густой темноты, шагнул Тихон.

Только был это уже не тот Тихон, с которым мы вчера познакомились. Деревенский староста горбился, окал по-стариковски, поглаживал бороду и был свойским таким хлебосольным дедком. А этот стоял прямо, расправив плечи, и смотрел на меня с ленивым удовольствием, будто сорок лет таскал тесную обувь и вот наконец её скинул.

— Пришёл, — сказал он почти ласково. — Я знал, что придёшь. За своей кошечкой.

Пока он говорил, я внимательно изучал территорию предстоящего боя.

Сперва свет: три мутных полосы падали из щелей в кровле, слева, по центру и у дальней стены, а между ними лежала тень. Туда и уйду, если прижмёт.

Дальше пленные. Первым делом мелькнула мысль сразу кинуться к ним и попробовать их вытащить. Только лежали они на открытом месте, у самой чаши, а от входа до них шагов двенадцать по полностью открытому пространству. Сунусь туда, и прикрыться, если что, будет попросту нечем. Значит, сначала придётся разобраться с жрецом.

Ну и стены. От стен к Тихону сбегались тонкие серые нити, отовсюду понемногу, будто он потихоньку выпивал всю энергию храма. И как перекрыть этот поток, я совершенно не представлял.

Паршиво.

— Один пришёл, — сказал Тихон, словно только теперь заметил.

Затем он прикрыл глаза и что-то беззвучно зашептал, одними губами. Пепел у его ног дрогнул и потёк к нему, тонкими серыми струйками, а нити, сбегавшие со стен, натянулись и мелко задрожали, будто несли к нему не силу, а голоса. Тихон замер, вслушиваясь во что-то за стенами, а затем по его лицу прошла тень узнавания.

Открыл глаза и улыбнулся.

— Ну да. Остальные двое ждут снаружи… — довольным голосом произнёс он. — Но это ничего. Когда я заставлю тебя кричать от боли, они обязательно прибегут.

Я не ответил. Спустился с приступка, не торопясь, и пошёл вдоль алтаря, разглядывая чашу с золой, пленных у её краёв и самого Тихона. Мне нужно было время, чтобы придумать план. Ещё немного времени…

— Зачем ты это делаешь? — спросил я. — Зачем тебе пленники?

Он ответил охотно, даже с удовольствием, будто давно ждал, кому бы рассказать.

— Десять лет, наёмник. Десять лет я перекраиваю этот храм. Он был огненным — станет пепельным. Медленная работа, тягучая: он поддаётся тяжело, по крупице в год, будто и сам не хочет меняться. Но его можно поторопить. — Он снова повёл рукой над чашей. — Знаешь чем? Правильной смертью нескольких сильных магов. По-хорошему мне тут ещё лет десять сидеть. Я уж и не загадывал, доживу ли, начал подыскивать себе преемника. А тут вы. Сами пришли, миленькие, прямо к порогу, и прямо проситесь под нож.

Зола в чаше вздохнула — поднялась и опала, будто под ней кто-то дышал. И с каждым таким вздохом седина ползла дальше: у Митяя она добралась уже до виска, а Ермил весь стал серым, от макушки до связанных рук, и только грудь ещё вздрагивала.

Времени оставалось всё меньше.

— Сначала я хотел вас отпустить, — продолжал он. — Ступайте, думаю, своей дорогой, целее буду. А потом явилась твоя кошечка. Один раз на неё взглянул, да ещё и рану от неё получил — и понял: непростые вы ребята. С такими ритуал пойдёт вдвое быстрее. Грех упускать такую возможность.

— Наше исчезновение заметят… — сказал я ровно. — И обязательно придут искать.

— Да пускай приходят… — ответил старик, даже не моргнув. — Мне уже без разницы, наёмник. Главное отравить один храм, а зерно само упадёт во все прочие, в каждое погасшее святилище по всей земле. — Голос у него пошёл нараспев, будто он молитву читал. — Прах к праху, серость к серости, и всякий погасший огонь примет пепел. Бог Пепла обязательно заметит мои старания и вознаградит меня.

Оценка тоже не срабатывала — ни на нём, ни на пленных. Пепел глушил её напрочь: тянусь Даром, а обратно ничего, глухая серая пустота.

— То есть, — сказал я, — чтобы всей этой красоты не случилось, мне достаточно тебя прикончить?

Огонь поднялся раньше, чем я договорил. Глаза налились жаром — я не видел, но чувствовал, как по храму заплясали отсветы. За спиной развернулись крылья, два широких крыла живого пламени, и от них по стенам метнулись тени.

Тихон не отступил. Он усмехнулся, поднял руку — и храм ответил ему. Пепел хлынул отовсюду, серые нити натянулись к нему, как десяток шнуров, дёрнутых одной рукой; зола в чаше взвилась столбом, и весь этот мёртвый серый вал качнулся вперёд, набирая вес.

— Ну попробуй… — хищно сказал он.

И мы бросились друг на друга.