Старая тропа, по которой Мира шла от деревни к храму, вывела её на склон и оборвалась, не дотянув до макушки холма сотню шагов. Дальше она пошла по запаху, вверх, между редеющих сосен, и через двадцать шагов остановилась.

Чутьё мгновенно просигнализировало об опасности.

Мира сделала шаг назад и снова почуяла прелую листву, мокрую кору, гнильцу трухлявого пня слева. Шагнула вперёд, и всё как отрезало. Она прошлась вдоль этой черты в обе стороны, поводя носом, и граница держалась ровно, будто её провели через весь склон одним движением.

Мира поднялась ещё немного, кусты вокруг поредели, и склон вывел её на поляну.

Землю на поляне покрывал пепел. Он лежал на траве, на кустах, на палой листве, въелся в них до самых корней, и всё это держало форму до последнего стебля. Только было оно серым и мёртвым. Мира повидала горелые пустоши и поля после боевой алхимии, и там всегда была видна работа силы — всё было разрушено, обуглено и перепахано.

Здесь же ничего подобного не было. Как будто всё умерло в один момент и осталось стоять в виде некоторой… пепельной аккуратности. Мира, конечно, слышала, что после угасания храма огня вокруг образуется много пепла, что вроде как логично, но не думала, что масштабы настолько большие.

Посреди мёртвой поляны стоял храм.

Он был больше, чем она ждала со слов старосты, и старше всего, что она видела в этих краях. Тяжёлый серый камень, длинные стены в два человеческих роста, явно построенные на века. Крыша над дальним концом провалилась внутрь, и в проломе виднелись обломки балок, чёрные от времени. Над входом когда-то было высечено солнце, и от него уцелели несколько лучей, обломанных до половины. Створок в проёме не осталось, только чернота, которая начиналась сразу за порогом.

Небо над лесом было пасмурное, серое от края до края, а над самим храмом висела чёрная грозовая туча.

Мира подняла голову и начала внимательно следить за странной тучей, пытаясь заметить что-то подозрительное. И в следующую секунду в крышу храма неожиданно ударила молния и… как будто впиталась в стены храма. Ни грохота, ни вспышки, ни искр. Мира ждала раската, потому что после такого удара раскат бывает всегда, но вокруг продолжала стоять тишина.

Следом из тучи ударила ещё одна молния и так же впиталась в камень. Сразу за ней и третья.

Всё выглядело так, словно храм целенаправленно их поглощал.

Зверь внутри сел на задние лапы и заскулил в голос, требуя убираться отсюда. Вниз по склону, к живым деревьям, к запаху прелой листвы, и бежать без оглядки, пока под лапами снова не окажется обычная земля. Но Мира удержала этот порыв в узде, опустилась на четыре лапы и начала плавно подкрадываться к храму, останавливаясь через каждые десять шагов, чтобы снова прислушаться к внутреннему голосу.

Артём велел только разведать и не входить в контакт, если появится что-то подозрительное. Но во-первых, она привыкла работать в одиночку и не слушать ни чьих приказов. А во-вторых… даже с учётом неизвестной ей жреческой магии, гепарда просто не представляла, что сможет здесь столкнуться с противником, который может оказаться ей не по силам.

Поэтому она решила действовать по-своему и собрать побольше информации.

Мира обошла храм по дуге. Пепел под лапами проседал и тут же затягивался обратно, будто по нему и вовсе никто не ходил. Она прижалась боком к стене, замерла и прислушалась, и только тогда до неё дошло, что не так с этим местом.

Здесь не было ни единого звука.

Ни пенья птиц, ни звона мошкары, ни шороха травы. Даже собственное сердце Мира слышала едва-едва, будто ей заложило уши, хотя на охоте оно всегда било в них так, что по нему можно было отсчитывать время. Она провела когтем по камню. Коготь скрипнул, но скрип оборвался на полпути и звук до неё уже не дошёл.

И тогда зверь внутри дёрнулся так, что Мира едва не подскочила.

Из чёрного дверного проёма тянуло кровью. Запах шёл слабый, забитый пеплом почти до конца, но он был живой, тёплый, и Мира разобрала его сразу, а следом разобрала и два человеческих запаха, шедших вместе с ним. Она замерла у стены и стала слушать. За камнем, шагах в двадцати от неё, были два человека. Мира слышала их сиплое, рваное дыхание с долгими провалами, какое бывает у избитых людей, которые до сих пор валяются без памяти.

Гепарда ещё раз подумала, что правильно было бы вернуться обратно и прийти сюда с подмогой, в конце концов именно огонь Артёма сейчас был их главным оружием. Но она прикинула сколько это займёт времени — минут сорок обратно, затем поговорить, вернуться со своими людьми — и поняла, что теряющие кровь раненые столько явно не протянут.

Надо было действовать самой.

Она подобралась к проёму и заглянула внутрь, оставшись за порогом.

Зал оказался куда просторнее и выше, чем можно было решить со двора. Свет падал через пролом в крыше длинными серыми полосами, и в этих полосах стояла неподвижная пыль, будто её приморозило прямо в воздухе. Вдоль стен тянулись лавки, а на лавках лежали чьи-то старые вещи: смятая рукавица, глиняная плошка, свёрнутый жгутом пояс. Лежали они на удивление опрятно, разобранные и разложенные чужой рукой, и пол под ними был выметен дочиста. Видимо мать Зоряны расстаралась.

В середине зала стояла чаша.

С порога Мира разглядела только тёмный каменный горб на низком основании да двоих людей, лежавших у него с дальней стороны. Она втянула воздух ещё раз и наконец шагнула через порог.

Внутри звук пропал окончательно

Вблизи стало видно, что чашу вытесали грубо и просто, и что когда-то в ней подолгу и жарко горело пламя. Камень внутри прокалился до рыжины, край оплавился, а по основанию застыли потёки, какие остаются на свече, если жечь её годами и ни разу не гасить.

Огонь в этой чаше погас давным-давно.

Теперь до самых краёв её наполняла зола, ровная и гладкая, будто её насыпали по мерке и подравняли ладонью. Мира наклонилась над ней и потянула носом. Зола была холодная и мёртвая, и от неё не поднималось ни тепла, ни дыма, ни того горького запаха, который стоит над старым кострищем и через неделю, и через месяц.

Зверь внутри лёг и закрыл голову лапами, сигнализируя о смертельной опасности. Но Мира заставила себя смотреть дальше.

У подножия чаши, с дальней стороны, лежали два человека, и Мира узнала обоих ещё от порога.

Молодой, лет двадцати, худой, в рубахе не по погоде, с рассечённой и залитой кровью бровью. Это был младший брат погибшей послушницы — Митяй.

Рядом с ними не очень удобно расположился помощник старосты, Ермила. Лицо у него было разбито, губа рассечена, борода слиплась от крови. Руки за спиной стягивала не верёвка, а что-то тонкое и тёмное, врезавшееся в кожу до мяса.

Оба были живы, но оба без сознания.

Только лежали они странно. Обоих уложили на равном расстоянии друг от друга и на таком же равном расстоянии от чаши, ровно, головами к камню, будто их не бросили здесь, а разместили для определенной цели.

И тут шерсть на загривке у Миры встала дыбом. Она поняла, для чего их так разложили, и меньше всего на свете рассчитывала когда-нибудь увидеть это своими глазами. Агенты Союза Свободных Стай, бывало, натыкались на ритуалы пробуждения храмов, но случалось такое где-то в Азии или в Африке. А теперь всё это готовилось прямо у неё на глазах, и Мира понятия не имела, как такой ритуал остановить. Разве что убить жреца, да и то без всякой уверенности, что это поможет.

Мира сама не заметила, как подобралась и присела на задние лапы, готовая к рывку. Мыслями она уже думала, что делать с пленными: перерубить путы, Митяя закинуть на плечи, Ермила тащить волоком, тяжело, но выполнимо, а дальше через порог и вниз по склону, обратно к деревне.

Но она заставила себя замереть, потому что всё нутро вопило: они здесь не одни.

— Смотри-ка, — прозвучал голос у неё за спиной. — А ведь всё-таки решилась залезть сюда, дура…

Мира медленно развернулась, стараясь держать обстановку под контролем.

Тихон стоял в десяти шагах, у самой стены. Та же одежда, та же седая борода, те же сухие натруженные руки, сложенные на животе, как их складывает деревенский старик, вышедший поглядеть на чужую работу. Спрашивать, какого чёрта он здесь забыл, было незачем: пепел, круживший у его ног, сам отвечал на этот вопрос.

Мира прикинула расстояние до жреца Пепла. Всего десять шагов, которые она сможет преодолеть всего за пару мгновений. Только вот бездумно бросаться на врага было не в её стиле. Сперва надо было понять, что он вообще задумал.

— А ведь твой командир, сам того не понимая, сдал тебя, — сказал старик тёплым голосом. — Так славно проговорился, что ты мало на что годишься и что в отряд тебя взяли за смазливую мордашку. Что, кстати, недалеко от правды. Уж насколько я не люблю химер, а всё равно готов признать, что ты действительно очень даже ничего.

Мира слушала старика и косилась на стену за его плечом. Посмотришь прямо, и стена как стена, серый камень. Но стоило перевести взгляд на Тихона, и с краю снова начинал ползти пепел, тонкой струйкой, снизу вверх.

Она переступила с ноги на ногу, чуть ссутулилась, будто устала стоять, и склонила голову набок.

— Артём правда сказал, что у меня симпатичная мордашка? — Мира округлила глаза и на всякий случай тронула кончиком когтя прядь у виска, как трогают её девочки, которым сказали что-то приятное. — Ой… надо же. Как мило.

Хорошо, что вчера на пиру она весь вечер хлопала ресницами и хихикала невпопад. Старик видел её именно такой, поэтому сегодняшнему спектаклю ни капли не удивился. Он даже голову склонил, разглядывая её с той ленцой, с какой на базаре разглядывают чужой товар, который покупать не собираются.

Значит, он повёлся и можно работать дальше.

— Тихон, — она вильнула хвостом и кивнула на связанных, — я тут заплуталась совсем, вышла к храму, а тут ваши лежат. Помогите донести их обратно, а? Мне одной тяжело.

Старик посмотрел на неё. Потом хмыкнул. Плечи у него затряслись, он запрокинул голову и захохотал, громко, в голос, и в этом хохоте не осталось ни капли осторожности, с которой он начинал разговор.

— Ох, милая. Заплуталась она. — Он утёр глаз. — И вот таких нынче везут во Вьюжный. Ужас просто. До чего Империю довели.

Мира стояла и считала. Десять шагов. Два прыжка по прямой, полтора, если оттолкнуться от колонны. Горло у старика было сухое, жилистое, открытое, и она уже знала, куда направит первый удар.

Старик отсмеялся, покачал головой и посмотрел на неё уже иначе, внимательно, без прежней ленцы.

— А следопыт из тебя хороший… Я ведь специально сказал вам неправильное направление, чтобы вы заплутали в ельнике и до вечера там возились. А ты всё равно дорогу к храму отыскала. Еще и дальше пошла, не струсила. — Он поцокал языком. — Мне даже немного тебя жалко.

Мира отыграла испуг. Отступила на полшага, прижала уши, оглянулась на пролом за спиной, туда, где серело утро, и снова посмотрела на старика. Будто бы почуяла неладное и поняла, что надо отсюда убираться.

— Тихон, я… я, наверное, пойду. Меня командир хватится, он строгий, он ругаться будет. Я потом с ним вернусь, и мы ваших заберём, и всё…

— Не будет никакого «потом», — его голос оставался тёплым. — Не повезло тебе, красавица. Отсюда ты уже не уйдёшь.

Пепел у его ног закружился быстрее. Он пополз вверх по одежде старика, дошёл до плеч и там пропал, будто его впитали. По стенам храма снова прошло движение, и теперь Мира разглядела его целиком: от камня к старику тянулись серые нити, отовсюду, со всех сторон, и медленно перетекали в сухое стариковское тело. Жреческая сила. Он пил её всё это время, пока она хлопала ресницами.

Значит, тянуть больше нечего. Чем больше он впитает энергии, тем сложнее будет с ним справиться.

Мира выпрямилась, и вместе с ней ушла вся сутулость, а глупая улыбка сползла с морды сама собой. Плечи развернулись, уши встали торчком, и она подняла голову и посмотрела на старика прямо, не мигая, тем самым взглядом, от которого её враги обычно накладывали в штаны. Взглядом, в котором ясно читалось, что говорить он будет уже не с девчонкой из низкоуровневого наёмного отряда, а с боевой химерой ранга А.

Хвост у неё за спиной перестал ходить из стороны в сторону и вытянулся.

— Знаешь, дед, а я ведь подозревала тебя с самого начала. — Голос у неё стал ровным и тихим. — Только поверить не могла, что человек способен десятки лет сидеть в захолустной деревне ради одной фанатичной цели.

Старик выпрямился, и вся его стариковская сутулость ушла вслед за её собственной. Он больше не притворялся деревенским дедом, и горделиво ухмылялся, будто она сказала ему комплимент.

— Дура. Ты ничего не смыслишь в божественном ремесле и не способна понять, что такое настоящая ВЕРА! Бог Пепла вознаградит меня за преданность! Он оценит то, что я собираюсь сделать, и подарит мне частичку своего могущества! А ты, глупышка, станешь той самой жертвой, которой мне не хватало для завершения ритуала пробуждения храма!

Пепел за его спиной поднялся выше, и нити на стенах потянулись гуще. Значит, разговор постепенно подходит к концу.

Мира склонила голову набок и хищно улыбнулась.

— Вот только с выбором жертвы, старик, ты совсем не угадал.

Она сорвалась с места на последнем слове. Ушла вбок, оттолкнулась от стены храма, потом ещё раз, выше, и обрушилась на старика сверху и сзади, из мёртвой зоны, куда человеку не хватает поворота шеи. От толчка до удара прошло меньше вздоха.

За годы её службы никто не успевал среагировать на этот прыжок.

Не успел и Тихон. Когти вошли туда, куда она метила, только рвать оказалось нечего: под лапой мазнуло сухим теплом, как над остывающей печкой, и старик на глазах рассыпался в пепел, а Мира прошла насквозь через серое облако и рухнула на пол там, где он только что стоял.

Тихон появился в четырёх шагах от неё, целый, со сложенными на животе руками.

— Ловко, — сказал он. — Быстрая ты.

Ответить она не успела. Пепел взметнулся из-под пола сплошной серой стеной, сразу со всех сторон, и прыгать было некуда: куда ни повернись, всюду одно и то же. Мира ушла единственным путём, который у неё оставался, вверх, оттолкнулась от плиты и вымахнула на каменный выступ под самой кровлей, но пепел рванул за ней по стене и лизнул заднюю лапу прежде, чем она успела её подобрать.

Мира дёрнулась, ожидая, что сейчас прошьёт болью, и вжалась спиной в холодный камень. Но боли, как ни странно, не было.

Она осторожно вытянула лапу на свет и посмотрела. От самой пятки и выше, до середины голени, шерсть стала белой, как у столетней старухи, и мёртвой на вид. Мира согнула лапу. Лапа согнулась, послушалась, но чувствовала она её так, будто к телу приставили деревяшку от чужого тела.

И вот тут её накрыло.

Она не боялась ни ран, ни вида собственной крови. На подобные мелочи она бы даже не обратила внимания. Но вот магия пепла вызывала в её животной половине настоящий ужас. Ей хотелось рычать. Хотелось спрыгнуть вниз и бежать отсюда без оглядки. Но вместо этого гепарда вцепилась когтями в камень и заставила себя оставаться на месте.

Она соскользнула с кровли на дальнюю сторону, ушла перекатом и на бегу выхватила из подсумка небольшой артефакт. Мира раздавила дымовой шарик когтями, из которого сразу же повалил густой и вязкий дым, который встал стеной от пола до самой кровли. Теперь Тихон её не видел, а больше ей ничего и не требовалось.

А в следующее мгновение из-под её шерсти проступил рисунок. Он потянулся от загривка вдоль хребта тонкими линиями, разгорелся глубоким синим светом, просвечивая сквозь мех, и по телу разошлось знакомое покалывание. Мира пустила в ход свой дар.

Из дыма выскочили четыре гепарды, одинаковые до последнего волоска, все с белой мёртвой лапой, и живой среди них была одна, третья слева. Остальные три были иллюзиями, созданными для отвлечения внимания, и этот приём не раз выручал её в сложных ситуациях: противник начинал метаться, пытаясь найти настоящую цель, а ей этого времени хватало, чтобы зайти ему за спину и поставить в их бою финальную точку.

Но Тихон даже не посмотрел на них.

Серая масса поднялась с пола и разом двинулась на настоящую Миру, полностью игнорируя её иллюзии, будто их и вовсе не было. Получалось, что таким образом обмануть магию пепла невозможно. И Мира, кажется, даже понимала почему — видимо жрец чувствовал тепло её тела, поэтому без труда распознал настоящую гепарду.

Значит, её дар здесь бесполезен, и придётся сражаться в рукопашную.

Мира снова сорвалась с места, обогнула старика по широкой дуге, зашла ему за спину и ударила снизу вверх, под подбородок, коротким рубящим движением от плеча.

И снова прошла сквозь.

Она развернулась и ударила опять, на этот раз в бок, метя под рёбра. Когти вошли в пустоту. Старик рассыпался в пепел за долю мгновения до касания и собрался в трёх шагах справа, всё такой же целый, со сложенными на животе руками. Мира достала его в третий раз, в четвёртый, в пятый, била сверху, снизу, в спину. И каждый раз её рука находила только серую взвесь, а старик уже стоял в стороне и смотрел, как она приземляется.

Вот только между её рывками старик успевал бить и сам.

И вот здесь Мира наконец заметила главное. Каждый раз, когда его ладонь тянулась к ней, Тихон переставал быть пеплом и на короткий миг становился обычным живым человеком, из мяса и костей. Иначе у него ничего бы не вышло: пепел прошёл бы сквозь неё точно так же, как её когти проходили сквозь него.

Значит, доставать его надо ровно в тот момент, когда он бьёт сам.

И Мира пошла на него в лоб, открыто, не пряча ни единого движения, потому что теперь ей было нужно, чтобы старик её достал. Она нарочно раскрылась и подставила бок так глупо, что не ударить её Тихон попросту не мог, и он ударил: его ладонь прошлась ей по рёбрам вскользь, а Мира в тот же самый миг, пока он был плотным, полоснула его по лицу.

Когти вошли в кожу и достали до кости. Тихон отшатнулся, впервые за весь бой, голова его мотнулась, и на сухой стариковской щеке от виска до подбородка легли четыре борозды, из которых медленно поползло что-то тёмное и густое, меньше всего похожее на кровь.

Мира отскочила назад, разрывая дистанцию, и остановилась.

И вот тут ей стало по-настоящему плохо. Полбока онемело и налилось тяжестью, рёбра в том месте, где прошлась ладонь старика, перестали гнуться, а вдохнуть полной грудью уже не получалось. Раненая задняя лапа подламывалась, и ей приходилось переносить вес на три остальные.

Тихон поднял руку, потрогал щёку и посмотрел на пальцы.

— Надо же, — сказал он, разглядывая кровь на подушечках пальцев. — Достала таки. А я ведь уже и не помню, когда у кого-то в последний раз получалось меня ранить…

Он опустил руку, и Мира увидела, как борозды на его щеке затягиваются прямо на глазах. Края их поплыли, поползли навстречу друг другу, и через пару секунд от четырёх глубоких полос на лице старика не осталось и следа.

— А ведь у вас получилось меня обмануть, — протянул он с ухмылкой. — Вы ведь не простые наёмники, правда? — Мира промолчала, но старику, кажется, ответ и не требовался. — Впрочем, не важно. Здесь тебе всё равно не победить. Это моя территория!

И вот тогда Тихон перестал играться со своей жертвой. Пепел разом поднялся по всему храму, встал серой стеной вдоль стен, отрезал её от выхода наружу и медленно двинулся внутрь, сужая круг.

Мира рванула к выходу. Пепел встал перед ней выше её роста. Она вильнула вбок, но серая масса оказалась и там, и тогда Мира бросилась к стене, чтобы прикрыть хотя бы спину, а пол под лапами вспучился ей навстречу. Она прыгнула через него, но на середине прыжка пепел лизнул её брюхо, и правый бок ниже рёбер онемел так же, как задняя лапа. Приземлилась она тяжело, на здоровую сторону, и всё-таки устояла.

Кольцо постепенно сжималось, загоняя её вглубь храма, поближе к чаше и к пленникам.

И только сейчас до Миры дошло, в чём именно она ошиблась. Дело было вовсе не в способностях, тут она дала бы старику фору. Ошиблась она в другом: очень уж неудачно выбрала место для драки.

Здесь, в храме, который десять лет копил в себе пепельную силу, тёмный жрец чувствовал себя всемогущим. А может, таким он тут и был. И если Мира собиралась его победить, то сделать это можно было только снаружи, за стенами, на чужой для него земле.

А значит, надо было выбираться.

Выманить его наружу, за стены, вниз, в живой лес, где пепел ему уже не поможет и где он будет драться как обычный жрец, без большей части своей силы. Артём бы наверняка придумал, как это сделать, но его здесь не было, и думать приходилось самой, а думала она сейчас вовсе не о том, как выжить.

Куда важнее было донести до своих то, что она успела узнать: жрец не сгинул десять лет назад, жрец это Тихон, Митяй и Ермил живы и лежат у чаши, а силу старик тянет из храма, и стоит вытащить его наружу, как он станет обычным человеком. Это были очень важные сведения, которые должны были дойти до её отряда.

Поэтому Мира пошла на прорыв.

Она прогнала силу по каналам, и рисунок под шерстью снова вспыхнул синим, разгоняя по телу колючую волну, от которой даже мёртвая лапа отозвалась чем-то похожим на жизнь. А потом Мира рванула вперёд, к разрушенному проёму, за которым серело утро и начинался живой лес.

Гепарда бежала низко, стелющимися прыжками, почти не отрываясь от пола, и пепел вставал у неё на пути раз за разом. Мира уходила вбок, обманывала, ныряла под серые языки, которые тянулись к ней со всех сторон, крутилась, отталкивалась от стен, и мёртвая лапа подламывалась на каждом втором прыжке, но она гнала себя дальше, потому что останавливаться было нельзя.

Последнюю стену пепла она проломила собой и вылетела в проём.

Только за проёмом её ждала не свобода, а всё та же мёртвая земля: серая трава, седые кусты, голые стволы вокруг храма. До живого леса оставалось шагов двадцать, и Мира рванула через них так, как не бегала ещё никогда в жизни.

Но она не пробежала и трёх шагов, потому что пепел поднялся прямо из-под лап в середине прыжка, когда тело висело в воздухе и деться было уже некуда, и Мира влетела в серую массу грудью, на полном ходу.

Серая масса сомкнулась у неё над головой, и Мира сразу перестала понимать, что происходит вокруг. Она забилась, но лапам не за что было зацепиться, и каждый вдох давался тяжелее предыдущего. Она рванулась изо всех сил, и пепел подался, но следующий рывок вышел уже вдвое слабее, а третий она едва вытянула. Дрянь высасывала из неё силы.

А потом шерсть на груди начала белеть.

Мира видела, как медленно и ровно седина ползёт от груди вверх, к самому горлу, и понимала, что стоит ей добраться, и всё кончится. Она лежала в самой гуще, считала свои вдохи, пять, четыре, три, и этот счёт был единственным, что у неё ещё держалось в голове.

И вот тогда печать на тыльной стороне левой лапы вспыхнула голубым светом.

Вспыхнула сама, без её воли, и седина у самого горла остановилась, будто упёрлась в стену. Разбираться с причинами было некогда. Пепел на один короткий миг ослабил хватку, и в этот миг Мира вложила всё, что у неё оставалось.

Она вырвалась из серой массы и рухнула на мёртвую землю в восьми шагах от живых кустов.

Восемь шагов.

Мира поползла, загребая передними лапами и вбивая когти в пепел, и борозды за ней тут же затягивались обратно.

Шесть шагов.

Кусты стояли прямо перед ней, и на нижнем листе дрожала обыкновенная дождевая капля.

Четыре шага.

Сухая стариковская рука легла ей на загривок. Легла мягко, без нажима, как берут за холку маленького котёнка.

— Ну куда ты… — сказал Тихон. — Куда ты, глупенькая…

Он поднял её одной рукой, легко, будто она ничего не весила, забросил себе на плечо и спокойно понёс обратно к храму. Мира висела вниз головой, смотрела, как удаляются живые кусты, и сделать что-либо уже не могла.

Старик донёс её до чаши и уложил рядом с пленными.

Мира лежала на боку. Прямо перед ней оказалось лицо Митяя с разбитой бровью и закрытыми глазами, а где-то за его спиной тяжело, с хрипом дышал Ермил. Из всего тела ей теперь подчинялся один только кончик хвоста, и она смотрела, как он подрагивает, будто он был вовсе не её. За девять лет службы она ни разу не задумывалась, чем закончится её жизнь. Видимо, зря.

Тихон опустился рядом на корточки, упёршись рукой в колено, и принялся спокойно её разглядывать.

— Было интересно посмотреть, на что ты по-настоящему способна, — медленно произнёс он. — И я увиденным доволен. Вы идеально подойдёте для моего ритуала. Надо только заманить сюда оставшихся.

Он потянулся к её подсумку и вывалил всё, что там лежало, прямо на пепел. Пара дымовых шариков, сигнальный свисток, свёрнутая карта, склянка с мазью, огниво. Старик перебрал добро сухими пальцами, брезгливо, будто рылся в чужом мусоре, и не взял ничего.

А потом снял с её лапы кольцо.

— Вот это, пожалуй, сгодится. — Тихон повертел его перед глазами и убрал за пазуху. — Передам весточку вашему командиру. Пусть знает, что ты у меня, и сам сюда явится.

Он поднялся и повернулся к чёрному проёму, за которым лежала мёртвая земля и беззвучно вспыхивала гроза.

Мира смотрела ему вслед, и кончик хвоста у неё всё ещё подрагивал. В голове по-прежнему крутилась одна и та же мысль: надо предупредить Артёма про храм, надо сказать, что здесь старика не взять, что драться с ним можно только снаружи.

Только вот сообщить об этом было некому.