На то, чтобы придушить панику, у меня ушло секунды три. По моим меркам позорно долго: своих бойцов я гонял укладываться в одну.

Дальше надо было быстро и, главное, хладнокровно разобрать расклад. Как в углу ринга между раундами, когда у тренера есть секунд тридцать, чтобы вбить бойцу пару коротких, но важных мыслей.

Что знаю я?

Жрецом почти наверняка является Тихон. Он погасил храм, подставил Зоряну и, скорее всего, убил её. И он же в своё время проследил, чтобы последний жрец Огня как можно быстрее убрался из деревни, поджав хвост.

Что думает он?

Что мы клюнули на подсунутый след и вот-вот свалим. Передадим Аглае весточку от дочери и отправимся по своим делам. Что логично, так как в его «картине мира» мы всего лишь наёмники, которым жреческие разборки нужны как штангисту балетная пачка.

Но тут возникает вопрос. Какого хрена этот любитель «тёмненького» погнал на нас толпу зомбированных послушников, если можно было спокойно дождаться утра и, соответственно, нашего отъезда? Вопрос.

Думаю, дело во вчерашней попойке, где мы слишком внимательно расспрашивали про обстоятельства смерти Зоряны. Думаю, Тихону не понравилось, что мы начали копать и он решил избавиться от нас самым надёжным способом. Прикончить.

И как же ему не повезло, что мы, падлюки такие, наотрез отказались умирать.

Думаем дальше. Если жрец — это действительно Тихон, то к чему это представление утром? Зачем было баламутить деревенских, чтобы потом самому же их успокаивать?

А вот тут как раз предельно просто. Логика простая — сначала он максимально накаляет обстановку, чтобы вот-вот началось кровопролитие, а потом быстро решает проблему, попутно подкидывая нам цель в виде Ермила.

Красиво сработал, сволочь. И, стыдно признать, я бы наверняка повёлся. Копать дальше не стал бы: своих дел выше крыши, а тут всё сходится одно к одному. Ну свалил жрец Пепла, и чёрт с ним. Дело раскрыто, весточку передали, честное имя Зоряны вернули. Можно с чистой совестью топать во Вьюжный.

Да. Такой расклад звучит правдоподобно.

Вот только письмо Зоряны переворачивало его вверх дном.

Я поднял глаза на Аглаю. Ей сейчас предстояло услышать, что человек, который десять лет был для них с Митяем единственной опорой, кормил, помогал, не давал сгинуть, этот самый человек убил её дочь. А заодно является тем самым жрецом бога Пепла.

Твою же мать. Ненавижу приносить плохие новости.

— Аглая. Похоже, жрец Бога Пепла, тот, что погасил храм и убил Зоряну, все последние годы продолжал жить в вашей деревне. Это Тихон.

Она стояла у печи, прижимая сундучок к груди, и не могла поверить в мои слова.

— Да что ж ты такое говоришь, милок… — Пальцы её нашарили край стола и вцепились в него. — Тихон-то? Да он нас десять лет кормил. Кабы не он, мы с Митяйкой в первую же зиму…

Она осеклась. И вдруг вскинулась, как от удара.

— Да как же так… а Митенька⁈ Он же его нынче с утра к Ермилу услал! Батюшки, милок, сынок мой там!

Вот теперь дошло. И, к сожалению, не только до неё, но и до меня.

— С Митяем всё будет в порядке, — сказал я максимально уверенно. — Я его вытащу. А вы сейчас останетесь дома, запрёте дверь и никуда не выйдете. Слышите? Я скоро за вами вернусь и всё подробно объясню.

Она вцепилась в сундучок и часто закивала. Было видно, что старушка всё ещё не до конца мне верит, не понимая, что вообще происходит, но всё же дверь плотно прикрыла: за спиной у меня стукнула дверь и брякнуло железо.

Я перемахнул через низкий забор аглаиного огорода и зашагал по улице, на ходу собирая отряд по кусочкам, как тренер прикидывает состав перед матчем, когда половина основы в лазарете.

Расклад был так себе. Мира ушла к храму, и быстро её не вернуть. Сигнальную монету, которую Гепарда когда-то дала мне «попользоваться», она забрала ещё перед выездом. Мол имущество казённое, изволь вернуть, а свои сигнальные монетки покупай сам, они в любой приличной артефактной лавке продаются.

Вот только я не купил. Хотя, положа руку на сердце, и не смог бы: приличные артефакторы водятся только в больших городах, а до ближайшего нам топать дня три, не меньше.

Так. Дальше.

Вика и Сизый на дворе, сторожат пленных. Митяй с Ермилом почти наверняка у Тихона, где-то заперты. Живые ли, вопрос отдельный, и думать о нём сейчас точно не стоит.

План?

План простой. Сперва собрать свою команду, чтобы не лезть в пекло поодиночке. Потом навешать старику с манией величия. Потом вытащить пленных и уйти из этой чудесной деревни красавчиками.

Такой расклад мне определённо нравился.

Я двинул обратно к деревне. Быстро, но не бегом. Бег в деревне, где каждый второй с утра приклеился к окну, это флажок «у чужака что-то стряслось», а давать подсказки Тихону я пока что не собирался. Так что шёл я деловым шагом человека, который спешит по скучным хозяйственным делам и ни о чём таком не думает.

Улочка петляла между заборами, ныряла в проулки, огибала чью-то поленницу и покосившийся хлев. Я срезал где мог, держа в голове карту деревни, которую отпечатал ещё вчера, пока нас вели к дому старосты. Двор наш был на другом конце деревни и, что самое паршивое, дорога к нему вела ровно мимо дома Тихона.

Я поднял взгляд поверх заборов и наткнулся на взгляд старосты.

Он стоял у верстака и смотрел прямо на меня, спокойно и без удивления, будто ждал этой секунды всё утро и заранее знал, откуда я выйду. Время послушно замедлилось до вязкой капли, как всегда бывало у меня перед дракой, когда мозг вдруг начинает успевать обрабатывать больше информации, чем положено.

И в этой растянутой секунде я смотрел на седого доброго деда, который десять лет помогал слепой старухе, ставил на ноги её сына, и окончательно убеждался в том, что это сделал он.

По привычке я потянулся к нему Оценкой, ожидая обычную простыню из процентов и скрытых строк. И почти ничего не поймал. Только пару бледных, еле проступающих строчек, будто дар продирался сквозь мокрое одеяло. Паршиво.

Получается, он как-то понял, что я умею читать людей насквозь. И заранее закрылся.

И смотрел он на меня уже не как ещё час назад. Утром это были тёплые, чуть усталые глаза старика, у которого душа болит за каждого жителя деревни. Сейчас в них появился едва заметный прищур, словно он пытается понять, что я буду делать дальше.

Мы стояли и оба держали морду кирпичом. Я подозревал, что он уже понял, что я всё знаю. Он подозревал за мной ровно то же самое. И ни один из нас не был уверен в другом до конца.

Улыбаемся и машем, Артёмка. Улыбаемся и машем.

— Господин Морн! — Тихон разогнулся над верстаком у забора и приветственно поднял рубанок, и голос его был тёплый, домашний, без единой трещинки. — Ну что, пустила тебя Аглая-то?

Выглядел он как реклама здоровой старости. Рукава закатаны, на предплечьях стружка, борода волосок к волоску, глаза снова добрые и внимательные, будто прищура и не было. Актёрище.

Ну что ж. Подыграем.

— Пустила, — сказал я и оперся на забор с ленью человека, которому спешить решительно некуда. — Думал, расскажет чего про дочку, чего я ещё не знаю. Но, получается, зря сходил. Аглая только поплакала немного, повспоминала, какой та в детстве была, и всё. Так что дело, считай, раскрыто. И нам пора уезжать.

— Это как же, мил человек, раскрыто?

Спросил он как будто взволнованным голосом. Но пауза перед «мил человек» была на полтакта длиннее, чем нужно. Он не поддерживал разговор. Он пытался понять, много ли я успел нарыть и к каким в итоге пришёл выводам.

Что ж, и здесь тоже можно подыграть.

— Думаю, ваш Ермила и есть жрец бога Пепла, — сказал я скучным голосом. — Всё это время этот… ублюдок… продолжал жить рядом с вами, хотя именно он виновен в смерти Зоряны. А как мы начали под него копать, так он засуетился и, в итоге, дал по тапкам.

Всего на мгновение по лицу деда пробежало удивление.

— А тапкам-то за что досталось?

— Это у нас, городских, так говорят про сбежавших, — ухмыльнулся я.

Старик слегка ухмыльнулся и покачал головой. Рубанок прошёл по доске и снял длинную ровную стружку. Руки у старика не дрогнули. Хорошие руки, крепкие. Такими руками либо строгают, либо душат, и по самим рукам не поймёшь, чем именно они занимались последние сорок лет.

— Ишь ты, — уронил он. — Ермила, значит.

— Ермила… — Я развёл руками, мол, се ля ви. — Так что завтра на рассвете мы уходим во Вьюжный. Как доберёмся до города, доложу кому надо, пусть присылают дознавателей и ловят вашего беглого жреца по всем оврагам. Это их хлеб. Я в охотники за головами не нанимался.

Врагу нет музыки слаще, чем услышать от тебя его собственную сказку, в которую ты будто бы поверил. Спи спокойно, дорогой Тихон. Чужаки купились, чужаки уходят.

Рубанок замер над доской.

— Дознавателей, говоришь. — Тихон повёл плечом, будто ему вдруг поддуло в спину. — Оно, конечно, тебе виднее, мил человек. Только вот что скажу, по-стариковски. Ты подумай, надо ли. Дело-то старое, десять лет ему. Пришлёшь ты своих людей из города, а они ж не разбираться приедут, они трясти местных. Каждого перещупают, в каждый погреб залезут. А там, глядишь, и барону нашему доложат, что в Ольховке неспокойно. А барону только повод дай. Он мужик лихой, налетит с гвардией, кому в зубы, кому плату втрое повысит. А нам тут потом жить ещё…

Смотри, как складно лопочет. Дознавателей ему, вишь ты, не надо.

А ведь про дознавателей я ляпнул не просто так. Просто закинул удочку, чтобы проверить реакцию Тихона. И она получилась очень даже красноречивой.

Оно и понятно. С момента погашения храма и смерти Зоряны прошло уже десять лет, а старик так никуда не уехал. Какой из этого можно сделать вывод? Правильно. Его что-то здесь крепко удерживало. А началась бы проверка, то скорее всего пришлось бы на самом деле бежать. Причём как можно быстрее и как можно дальше.

Надо будет ещё разобраться, чего это он так вцепился в этот храм. Наверняка для этого есть какая-то конкретная и очень весомая причина. Но это потом… А пока дадим старику немного расслабить булки.

— А ведь вы правы… — Я задумчиво поскрёб подбородок. — Мне-то оно и правда без надобности. Имя Зоряны очистили, жреца из деревни выкурили, дело закрыто. Остальное не моя забота.

Плечи у него немного опустились.

— Вот и я о чём, — покивал он. — По уму надо всё делать, без шуму.

Он снова склонился над доской, и рубанок пошёл гулять по дереву, снимая тонкую стружку. Спокойно, размеренно, с удовольствием мастерового, которому спешить некуда. Я успел досчитать до трёх, дав старику как следует поверить, что разговор окончен и чужак вот-вот уйдёт восвояси.

— Ладно. Никаких дознавателей. — Я оттолкнулся от забора. — Только просьба к вам. Если Ермила ваш вдруг объявится, сами не геройствуйте, а лучше пошлите весточку в город. Он всё-таки жрец Пепла, а с такими шутки плохи, полдеревни спалит и не поморщится. Обещаете?

И вот тут староста ошибся.

— Не воротится он, — сказал Тихон слишком уверенно. И, будто спохватившись, тут же добавил: — Ну то есть куда ему ворочаться? Раскрыли ведь злодея. Кто ж по своей воле полезет туда, где его уже ждут.

Секунду мы смотрели друг на друга. Он понял, что сболтнул лишнего, я это услышал, и оба сделали вид, что ничего такого не произошло.

— Ну, надеюсь, вы правы, — легко согласился я. — Спокойнее спать будете.

Я оттолкнулся от забора, но уходить пока не спешил.

— Тихон, ещё вот что. Мы бы у вас переночевали, а с рассветом ушли. Химера моя к вечеру только вернётся, да и людям отдых не помешает, ночь, как понимаете, была очень весёлая.

Старик поскрёб бороду, и на добром лице снова проступила забота.

— Ты не серчай, мил человек, но лучше бы вам сегодня уехать. — Он вздохнул. — Народ-то у нас взбаламученный. С утра вон толпой к тебе шли, я насилу утихомирил. Ты пойми, они ж на твоё слово про Ермила не поглядят. Чужак сказал, а чужаку у нас веры нет. Тут надо, чтоб сперва улеглось, отошли люди, а после я уж сам с каждым потолкую, по-нашему, по-соседски. Растолкую тихо-мирно. А пока ты тут маячишь, толку не будет, только пуще разъярятся. Полезут опять, чего доброго, с вилами. Так что уходите сегодня, так для всех лучше будет.

Резонно. И, что забавно, на этот раз старый чёрт почти не врал: народ он взбаламутил сам и сам же теперь боялся, что тот выйдет из-под контроля. Одно «почти» портило всю идиллию. Разговор по душам он затевал не затем, чтобы обелить сбежавшего Ермила, а затем, чтобы поглубже закопать его вместо себя, пока чужаки не мешаются под ногами.

— Понял вас. И не хочу доставлять вам хлопот. — Я кивнул. — Соберёмся и через пару часов уйдём. Дождусь только химеру и тронемся.

— Вот и славно. — Он вроде как успокоился, но с места меня не отпустил. — Господин… А если не секрет, что Зорянушка матери передала? Она же мне тоже как дочь была. Хотел бы знать, какого ей на другой стороне…

Вот же му… хитрец. На всякий случай решил разузнать что такого Зоряна передала матери. А вдруг там, к примеру, было что-то такое, что понял только приближенный к храму огня человек? Почему нет. Кто этих призраков знает, в конце концов.

Я обернулся, не вынимая рук из-за пояса.

— Да ничего особенного. — Я пожал плечами, всем видом показывая, что пересказываю скучную бабью сентиментальность. — Просила передать матери, что не держит на неё зла. Зоряна ведь рассказала, что мама была против её служения, и что они часто из-за этого ругались. Ну вот дочка и просила сказать, что ни о чём не жалеет и чтоб мать её отпустила наконец. Что любит, скучает и хочет, чтобы она жила дальше и перестала по ней убиваться. Аглая поплакала немного, я посидел рядом для приличия и пошёл обратно. Не люблю такие сцены, если честно. Всю душу переворачивает.

— Да уж, тяжело… — Он покачал головой. — А химера-то твоя чего к храму подалась? Одна ведь пошла. Место там дурное, наши туда десять лет ни ногой. Мало ли зверь какой лютый, или лихой человек. Тот же Ермила, коли не сбежал ещё, а в лесу засел. Совладает она, ежели чего?

Старик явно прощупывал, насколько опасна моя химера, которая в одиночку топает прямиком к его храму. Прикидывал, стоит ли её бояться и во что ему обойдётся, если она там что-то найдёт. А раз щупает, значит, у храма и правда есть что искать.

Ну что ж. Дам ему ровно ту картинку, которую он хочет увидеть.

Я поморщился, будто он ткнул в больную мозоль.

— Да ну её… — Я махнул рукой. — Молодая, бестолковая и жутко недисциплинированная. Но я ей чётко сказал далеко не отходить и ни во что не лезть. Походит по опушке, ворон посчитает и прибежит обратно. А насчёт зверя или Ермила… — я вздохнул, — надеюсь, у нее хватит мозгов не лезть на рожон.

Старик слушал, покачивая головой, и я готов был поклясться, что с каждым словом ему становилось спокойнее. Так что надо было укрепить это ощущение.

— Я её, если честно, в отряд её взял исключительно за смазливую мордашку. — Тут я позволил себе усмешку бывалого мужика. — Во Вьюжном, говорят, тигр-химера живёт, здоровенный, а пары нет. Вот думаю свести. Если сладится, такие связи заведём, что ого-го. За это ей мелкие огрехи и прощаются.

— Дело хорошее, — оживился Тихон, и в голосе прибавилось искреннего тепла: разговор про сватовство и выгоду был ему куда приятнее разговоров про жрецов. — Пристроить девку, оно завсегда правильно.

Купился. Или сделал вид, что купился, тут уж не разберёшь.

А хорош, чёрт. Ни одного лишнего движения, ни одной суетливой нотки в голосе. Другой на его месте давно бы вспотел, а этот просто продолжал работать и вёл беседу так ровно, будто мы про урожайность в этом году разговариваем. Опытный, спокойный, битый. С такими нельзя расслабляться до последнего гонга.

— Ладно, Тихон, заболтался я с тобой. — Я оттолкнулся от забора. — Если будут новости, ты знаешь, где нас искать.

— И то верно. — Он поднял на меня добрые глаза и улыбнулся в бороду. — Доброго пути, господин. Славно, что всё разрешилось.

Мы посмотрели друг на друга. Ровно секунду, но в эту секунду между нами не осталось никаких недомолвок. Только два человека, которые знают друг о друге правду и оба делают вид, что не знают.

«Я урою тебя, старик». — Тихо пообещал я это, не разжимая губ, глядя в добрые слезящиеся глаза.

За Зоряну, которую ты убил и чьё имя вывалял в грязи. За деревенских, которых ты на нас натравил. За слепую Аглаю, чью нормальную жизнь ты, по факту, перечеркнул десять лет назад. За храм Огня, будь он трижды неладен.

Урою.

Я развернулся и зашагал к своему дому.

Пары шагов хватило, чтобы унять поднявшуюся ярость и взять себя в руки. Ещё пары, чтобы разложить в голове ближайшее: собрать Вику с Сизым, снять Миру от храма, вычислить, где старик держит Митяя и Ермила. Успею. Должен успеть.

У поворота я оглянулся. По привычке, отработанной годами, никогда не оставлять противника за спиной, не проверив.

Верстак стоял пустой. Рубанок валялся на недостроганной доске, там, где его бросили. А над верстаком, там, где секунду назад стоял добрый староста Тихон, медленно оседала в траву серая пепельная дымка.

Ах ты ж… он действительно всё понял. И сейчас готовится нанести свой удар.

Я ухмыльнулся. А значит… всё происходит именно так, как я и планировал.