Толпа загудела, головы поворачивались, кто-то божился, что видел его ночью, уже после попойки, и на этом новости заканчивались. Кто-то махнул рукой: да отсыпается небось дома, набрался вчера знатно. Другой поддакнул: или в лес ушёл, на охоту, — он всегда так, как расстроится, так и уходит один, неделями потом не видно. Деревня и не думала волноваться. Мужик загулял, эка невидаль.

Вот только меня такие расклады совершенно не устраивали.

— Где бы он ни был, — сказал я Тихону, — его надо найти и во всём разобраться. И начать я хочу с его дома.

Старик прикусил губу и медленно кивнул.

— Правда ваша, господин. Только я вас сам провожу, хорошо? Иначе мои не поймут…

Договорить он не успел, так как за нашими спинами началось шевеление: пленные, которые всё утро сидели смирно, как школьники перед директором, сообразили, что дело оборачивается не так, как они планировали, и загудели.

— Тихон! — крикнул мужик с разбитой бровью. — Тихон, ты чего⁈ А мы⁈ Нас-то за что⁈

— Развяжи, Тихон! — подхватила баба рядом с ним. — Мы ж свои! Нас же силком тут держат!

Ряд загудел на тринадцать глоток, и все говорили только об одном: не губи, не виноватые, пощади. И только откуда-то с краю, перекрывая общий страх за собственную шкуру, прорезался одинокий голос, которого куда больше заботило другое:

— А мне скотину покормить надо!

Вот этого прям захотелось отпустить.

Общий вой тут же подхватили деревенские.

— Отпустите людей! — гаркнул кто-то из задних рядов.

— Хватит уже! Наигрались!

Толпа качнулась к забору, гвалт пошёл с двух сторон разом, и запахло вторым штурмом. Тихон поднял руку.

— Тихо!

Голос у старика оказался неожиданно сильным для его лет, и толпа осеклась.

— Тихо, я сказал. — Он обвёл взглядом сперва деревенских, потом пленников у забора, и обе стороны под этим взглядом присмирели. — Идёт разбирательство. Серьёзное. Люди набедокурили, спору нет, но никто с ними ничего худого не сделает, за это я вам ручаюсь. Поживут пока тут, под надзором, покуда во всём не разберёмся.

Он повернулся к своим и начал раздавать команды:

— Дарья, неси хлеба и воды, да побольше, накормить их надо. Фёкла, тащи тюфяки, что в амбаре свалены, и одеял, у кого лишние есть, — им в доме сидеть, а ночь была холодная, половина зуб на зуб не попадает. Степан, поможешь занести. И знахарку покличьте, Пелагею, — пусть ссадины поглядит, перевяжет, кому досталось. Ну?

Названные зашевелились и потянулись к дворам — кто за хлебом, кто к амбару за тюфяками. Остальные же продолжили стоять. Староста снова поднял руку:

— А вы чего встали? Всё! Расходитесь по домам!

Понадобилось ещё минут пять. Старику пришлось трижды повторить и лично развернуть одного особо упёртого мужика с рогатиной, но сорок вооружённых человек, ещё час назад лезших через забор, начали расползаться по улице. Ворчали, издалека грозили нам кулаками, оглядывались на связанный рядок у забора — своих так и не отбили, — но расходились.

Удобная штука авторитет. Мне на такой фокус понадобился бы час и сорванная глотка, и то без гарантии. Ему хватило голоса и поднятой руки.

Двое ночных беглецов к этому моменту уже растворились где-то в задних рядах. Брать их сейчас, на глазах у всей деревни, означало устроить второй штурм, поэтому я просто отметил, в какую сторону просочилась перевязанная рука Прошки, и отложил на потом. Деревня маленькая. Никуда не денутся.

Тихон тем временем подошёл к пленным, и остатки гвалта притихли сами собой.

— Сидите и ни о чём не беспокойтесь, — произнёс он негромко. — Вас накормят, напоят, раны залечат. А пока сидите и не позорьтесь.

Потом обернулся ко мне и добавил уже мягче:

— Десять минут, — попросил Тихон. — Людей своих успокою, накажу, чтоб никто сюда не совался и глупостей не наделал. И пойдём к Ермилу.

— Договорились.

Своих я собрал у крыльца, пока староста возился с деревенскими. Расклад в голове уже сложился, оставалось раздать роли, и одна из них кое-кому заранее не нравилась — это я видел по лицу Вики ещё до того, как открыл рот.

— Значит, так. Мы с Мирой идём к дому Ермила. Посмотрим, куда он мог деться, а заодно осмотрим вещи Настасьи. Сама она нам уже ничего не скажет, но может хоть там найдётся что-то полезное. Вика, Сизый — вы остаётесь здесь, следить за пленными и Себастьяном.

— Я с вами, — мгновенно выпалила Вика. — Артём, обыск дома подозреваемого — это буквально моя работа. Я дознаватель. Я знаю, куда смотреть, что искать и как отличить спрятанное от просто заваленного барахлом.

Аргумент был хороший, но только не в нашей ситуации.

— Да я и не спорю, что ты отличный профессионал, — сказал я. — Но согласись, след Мира прочитает лучше тебя, тут даже обсуждать нечего. Звериный нюх, глаза, слух — она учует то, что мы с тобой в упор не заметим. А нам сейчас главное — понять, куда делся Ермил.

Я раскрыл ладонь, и по ней пробежал знакомый жар.

— А вот это уже причина, по которой туда пойду именно я. Мы уже знаем, что мой родовой огонь расправляется с пеплом лучше другой магии. Так что если жрец, уходя, оставил у себя дома парочку сюрпризов на прощание, то встретить их лучше мне. К сожалению, твоя гравитация в этом бою не очень поможет.

— Ясно. — Вика прищурилась. — А я, значит, останусь нянькой для пленников.

— Не совсем… — Я кивнул в сторону забора, где вповалку сидели связанные деревенские. — Ты забываешь, что эти люди всё ещё опасны. Пока нас не будет, жрец вполне может снова дотянуться до них через жреческие татуировки и вернуть контроль. И если это случится, кто их удержит? Сизый?

— А что сразу Сизый⁈ — немедленно возмутился химера. — Обижаешь, братан. Я, между прочим, четырнадцать таких дохляков одной левой разложу и не вспотею!

— В том и проблема, что разложишь, — согласился я. — Но так как голой силой жреческую магию не возьмёшь, вариант у тебя будет только один — бить на поражение. А вот это нам сейчас совершенно не нужно.

Сизый прокрутил в голове мои доводы.

— Ну… если так, то да, — буркнул он, без прежнего запала.

— А вот Вика удержит их, никого не убивая, — продолжил я. — Применит гравитацию и припечатает всю компанию к земле до нашего возвращения.

Наследница открыла было рот, но я не дал перебить.

— И для тебя, Вик, у меня будет особое задание. Пока нас не будет, попробуй разговорить пленников. Они были послушниками бога Огня, а значит могут вспомнить что-нибудь подозрительное о событиях перед погашением храма. Ты дознаватель, в конце концов, так что поработай со свидетелями. У тебя для этого уйма времени.

Она молчала. Я почти видел, как внутри неё дознаватель, который рвётся на обыск, спорит с дознавателем, который понял, что я прав, — и второй потихоньку берёт верх.

— Ненавижу, когда ты так делаешь, — сказала она наконец.

— Как?

— Раскладываешь всё так логично, будто бывал в таких переделках уже десятки раз… — Она скрестила руки на груди. — Ладно, уговорил, остаюсь. Но только при одном условии: всё, что вы там найдёте, ты потом перескажешь мне в мельчайших деталях, а не в своём коронном стиле «дом как дом, ничего интересного, пошли дальше». Каждую мелочь, слышишь, даже такую, которая тебе самому покажется полной ерундой.

— Обязательно, — заверил я. — Распишу всё в лучшем виде. Но давай ночью, когда ты опять переберёшься ко мне под бок.

Для Сизого это было свежайшей новостью. Химера прикрыл клюв кончиком крыла, округлил глаза до размера чайных блюдец и беззвучно, одними губами, вывел долгое, изумлённое «оо-о-о», переводя взгляд с меня на Вику и обратно с таким видом, будто у него на глазах разворачивалась самая интересная история за последний месяц.

Секунду она непонимающе моргала, а потом до неё дошло, и щёки стремительно залило краской.

— Я…! Я…! Да никогда…!!!

— Кто знает, кто знает. — Я задумчиво глянул на затянутое тучами небо. — Погода нынче шалит. Ночью, может, опять гроза будет…

Я развернулся и пошёл к дому, спиной чувствуя, каким взглядом меня буравят между лопаток. За спиной раздалось тихое, полное яда шипение:

— Мо-о-орн!

Я усмехнулся, но оборачиваться не стал. За последние дни я поймал себя на том, что злить наследницу престола нравится мне всё больше, и уже почти записал это в законные дорожные развлечения: путь неблизкий, а других поводов улыбнуться подворачивалось немного.

С этой мыслью я и поднялся в дом, прикрыв за собой дверь и отрезав утренний двор с его шумом.

Внутри было тихо. Себастьян спал на лежанке у печи, там же, где мы оставили его вечером. Забинтованный бок поднимался и опускался ровно, лапа в лубке торчала в сторону с той царственной небрежностью, с которой этот кот делал вообще всё, включая восстановление после ранения. Я присел рядом и аккуратно прикоснулся к внутренней связи.

Ответа не было. По нити текло только сонное тепло, будто кот не ранение вчера получил, а объелся сметаны и завалился дрыхнуть. Ну да этот пройдоха и на смертном одре нашёл бы способ выглядеть так, будто делает одолжение. Так что я и без слов понял, что всё идёт как надо, а лучшее, чем я могу помочь, это дать бойцу спокойно отсыпаться и не лезть под лапу.

— Спи, боец, — сказал я вслух и почесал его за ухом.

Ухо дёрнулось. Даже в глубоком сне этот кот следил, чтобы последнее слово оставалось за ним.

Тихон появился ровно через обещанные десять минут. Собранный, посвежевший, борода расчёсана волосок к волоску, как будто он нарочно прихорошился для совместной работы. Для розыска убийцы, прямо скажем, перебор. Но я решил не обращать на это внимание, и мы втроём двинулись через деревню.

Улица после утреннего столпотворения будто вымерла. Народ рассосался по дворам, но спиной я всё равно ловил внимательные взгляды из щелей заборов, как у старушек на лавочке, мимо которых идёшь в подъезд. Тихон спокойно вышагивал впереди, кивал кому-то невидимому за досками, здоровался с пустотой, и после каждого его кивка взгляды слегка оттаивали. С таким провожатым проблемы с местными нам точно не грозят.

Дом Ермила стоял на другом краю деревни, ближе к храму огня. Дальше шла берёзовая роща, а за ней уже темнела стена настоящего леса. Это был крепкий охотничий дом, без всяких резных петухов на наличниках и прочих узоров, забор ровный, двор выметен. Всё под рукой и ничего лишнего.

Дверь оказалась не заперта, просто прикрыта на щеколду.

— У нас не запираются, — пояснил Тихон, перехватив мой взгляд. — Все свои как никак.

Внутри было сумрачно и до неприличия чисто. Я готовился увидеть берлогу угрюмого одиночки: немытая посуда, паутина по углам, застоявшийся запах тоски. А попал в место, где порядок наводили годами и явно для себя одного, потому что гостей тут ждали примерно… никогда.

Инструмент на стене висел по ранжиру, от большого к малому, как гантели в хорошем зале, где хозяин не терпит, когда двадцатку суют на полку для пятёрки. Пол идеально помыт. Посуда на полке стояла ровной шеренгой, кружка к кружке, ни одна не выбивается из строя. У окна лежала начатая резьба: деревянный гребень, тонкая работа, узор из язычков пламени доведён до середины.

Гребень был женский.

Я повертел его в руках, провёл пальцем по недорезанному пламени и положил обратно, точно на то же место. Любопытно, для кого угрюмый мужик по вечерам вырезает женский гребень с огненным узором…

Мира бесшумно прошла вглубь дома и откинула занавеску в дальнем углу, за которой обнаружился аккуратно застеленный топчан.

— Тут жила женщина, — сказала она, оглядев угол. — Гребень, тряпьё сложено по-женски, постель заправлена. Но… её как будто давно здесь не было.

Вот и первое подтверждение причастности Ермила. Он действительно укрывал у себя послушницу бога Пепла.

Тихон стоял посреди комнаты и медленно поворачивался вокруг оси, обшаривая взглядом стены, и чем дольше смотрел, тем сильнее вытягивалось лицо, будто из него потихоньку выпускали воздух.

— Погодите-ка, — пробормотал он. — Погодите…

— Что?

— Образок где? — Старик подошёл к полке у окна и ткнул пальцем в пустое место, где на некрашеном дереве темнело пятно от давно стоявшей вещи. — Тут образок стоял, медный, пламя в круге. Дедовский ещё. Ермил его пуще всего берёг, я сколько раз видел, зайдёшь, а он тряпочкой его протирает.

Дальше Тихон пошёл по дому, перебирая вещь за вещью, и почти сразу начал называть, чего недостаёт. Из сундука пропал зимний кожух, куда-то делся дорожный мешок с приметной латкой во весь бок, а на крюке у двери, по словам старосты, годами висел охотничий нож с красивой рукоятью, и вот теперь его тоже не было.

— И серьги, — глухо добавил Тихон, стоя над раскрытым сундуком. — Тут короб был малый, берестяной, а в нём серьги серебряные, от матери остались. Он их для невесты берёг.

Старик тяжело опустился на лавку и посмотрел на меня снизу вверх. Губы дрожали.

— Ушёл. — хрипло проговорил он. — Взял, что сердцу дорого и ушёл… Господин, да что ж это деется? Это что же выходит, он…

Слова «жрец пепла» у него в горле не поместились. Тихон только сокрушённо склонил голову, будто само это сочетание могло накликать беду, произнеси он его вслух под этой крышей.

Я ещё раз обвёл взглядом дом, дособирая картинку до конца. Выходило, что всё это время жрец жил в деревне под маской нелюдимого одиночки, к которому не заходят без крайней нужды и рядом с которым не вертятся лишние свидетели. Красиво, ничего не скажешь.

Собрался он спокойно, без суеты, ничего не швырнул впопыхах, всё уложил с толком и оставил дом в том виде, будто вышел на часок и скоро вернётся.

Я на своём веку насмотрелся, как съезжают люди, которых их гонит настоящий страх: после них остаётся разгром и половина добра под ногами. Тут же царил холодный, продуманный порядок. Так собирается не тот, у кого душа в пятках. Так собирается тот, кто давно держал мешок наготове у двери и просто дождался повода его подхватить.

Смотреть в доме было больше не на что, поэтому я вышел во двор, кивком позвав Миру за собой.

Двор рассказывал ровно ту же историю. Поленница аккуратно сложена, топор загнан в колоду по самый обух, под навесом у стены висели силки, рядом стояла пара вычищенных и смазанных капканов. Хозяин берёг своё хозяйство и уходить насовсем точно не собирался. Во всяком случае, до того момента, когда на его горизонте нарисовалась наша компания.

Я прошёлся вдоль забора, приглядываясь к земле. У калитки грязь была разворочена, кто-то тут явно топтался, и не раз. Только вот кто, когда и куда потом делся, земля рассказывать отказывалась: ночной дождь размесил всё в кашу, и на месте отпечатков стояли теперь мутные лужицы. Следы вроде и есть, а читать в них нечего. Будто кто-то плеснул на улику воды из ведра, а сверху ещё и притоптал для верности.

— Ну что, есть след? — спросил я Миру.

Она сидела на корточках у той же калитки и разглядывала грязь дольше и внимательнее меня.

— Наследили тут прилично, только дождь всё смыл, — она поднялась и кивнула в сторону леса. — По двору не разберу, куда он ушёл. Могу сходить к храму, посмотреть, что там. Если он и правда служит Пеплу, то мог направиться в ту сторону. Двор дождь вылизал подчистую, а в лесу под кронами земля посуше, там след ещё мог уцелеть.

Разумно. Лес и правда стоял густой, кроны сомкнулись так плотно, что дождю до земли ещё пробиться надо. Да и храм из этой истории не выкинешь. Если Ермил держал послушников на коротком поводке через храм Огня, то мотался туда часто, считай, ходил как на работу. А раз ходил регулярно, то и следов вокруг храма должен был натоптать побольше, чем где-либо ещё, дождь не дождь. Разведать дорогу туда стоило по-любому.

На крыльце Тихон долго возился со щеколдой, прикрывая дверь так бережно, будто хозяин вот-вот вернётся и спросит с него за беспорядок. Привычка оказалась сильнее логики. Умом старик уже понимал, что Ермил не вернётся, а руки всё равно наводили порядок.

— Тут мы, пожалуй, закончили, — сказал я ему. — Сейчас пойду к матери Зоряны, у меня для неё весточка. И перед отъездом хочу заглянуть в храм, посмотреть своими глазами.

— К Аглае? — Старик повернулся медленно, и на лице проступило осторожное стариковское недоумение. — Дело ваше, господин, только… десять лет она никого на порог не пускает. Живёт как в тени, с той самой ночи. Митяй да коза, вот и весь её мир. — Он покачал головой. — А в храм… смелый вы человек. Наши туда десять лет ни ногой, место дурное. Провожатого не дам, не пойдёт никто, но дорогу опишу, там не заплутаете. От околицы берите к лесу, на старую тропу, она одна, не собьётесь. Дойдёте до расщеплённой сосны, а от неё влево и вверх по склону, всё время в гору, пока не выйдете на прогалину. Там храм и увидите, он на самой вершине стоит. Версты три, не больше.

Он вздохнул и поправил пояс.

— А я к людям пойду, господин. День сегодня тяжёлый, народ пуганый. Пригляжу, чтоб глупостей не наделали.

Я повернулся к Мире.

— Прогуляйся до храма, разведай обстановку. Только внутрь пока не суйся, хорошо? Мы не знаем как именно отреагирует храм на появление других людей. Да и про ловушки, опять же, забывать не стоит.

Она молча скользнула к лесу и растворилась среди берёз, будто её тут и не стояло. Тихон зашагал обратно к центру деревни, а я так и остался у калитки Ермила, и что-то в этой аккуратной картинке не давало мне покоя.

Всё сходилось слишком гладко, и вот это меня и цепляло. Ермил хоть убей не вязался у меня с образом тёмного жреца. Но каждый факт по отдельности буквально тыкал меня носом: вот он, твой злодей, бери да закрывай дело. А чутьё вот упрямо талдычило, что меня где-то водят за нос.

И чем дольше я это обдумывал, тем настойчивее мысль сворачивала к одному человеку. К женщине, которая уже десять лет замаливает грехи своей дочери и ради этого ходит туда, куда остальная деревня боится ступить. Если Аглая и правда каждый день бывает у храма, то за это время могла столкнуться с Ермилом не раз и не два. А мать, которую терзает вина, вполне может заметить что-то незначительное, на что обычный человек не обратит никакого внимания.

Да. Аглая, сама того не подозревая, вполне могла хранить у себя пару ответов на мои вопросы. Поэтому я поправил пояс и зашагал к дальнему краю деревни.