В следующий миг Вика подскочила и рванула одеяло к самому горлу.

— Морн… — произнесла она ледяным голосом. — Только попробуй что-нибудь сказать…

— Для человека, который вчера говорил про отсутствие стеснительности, — сказал я в потолок, — ты как-то очень уж резво схватилась за одеяло.

— Это другое!

— Ну разумеется.

Она задохнулась от возмущения, дёрнулась встать — да наступила босой ногой на край собственного одеяла. Нога поехала, вторая не удержала, и наследница престола со всего маху грохнулась на пол.

— Ауч… — донеслось жалобно.

Рубашка при этом задралась до пояса, открыв и стройные бёдра, и круглую крепкую попку, на которую я с интересом и посмотрел.

— Знаешь, — я неспешно закинул руки за голову, устраиваясь поудобнее, — для человека с твоим боевым опытом ты как-то слишком легко теряешь равновесие. Тренироваться надо больше.

Вика вспыхнула, рывком одёрнула рубашку вниз и, придерживая подол, поднялась с пола — медленно, с подчёркнутым достоинством, будто не она секунду назад сползала с лежанки под собственный жалобный писк, а сходила с трона к своим подданным.

— Хватит на меня пялиться! — процедила она, вздёрнув подбородок.

— Да что я там не видел, — ответил я, даже не думая отворачиваться и продолжая разглядывать её с ленивым любопытством.

Вика залилась краской до самой шеи, рванула подол вниз и кое-как утвердилась на ногах, придерживая рубаху обеими руками.

— И вот ещё что. — Я закинул руки за голову и устроился поудобнее. — Когда в следующий раз соберёшься перебираться мне под бок, постарайся так сильно не храпеть, договорились?

Она застыла на середине движения, с одной рукой уже в рукаве.

— Я… Никогда… Не… Храплю…

— То есть насчёт «в следующий раз» ты не споришь? — Я приподнял бровь. — Учти, я парень порядочный. Хочешь спать в моей постели — изволь по-людски: сперва ужин, вино, разговоры за жизнь. А ты меня даже шоколадку не подарила, а уже под одеяло лезешь. Нехорошо.

Секунду Вика соображала, на чём именно её поймали. А когда сообразила, залилась краской так, что впору было прикуривать.

— Да я тебя! — Рука наконец продралась в рукав, но никакой достойной кары на языке не подвернулось, и Вика просто задохнулась от возмущения. — Ты…! Приличный он!

— Да-да… настоящий образец добродетели, — согласился я.

Рубаха села как надо. Вика развернулась ко мне, уперев кулаки в бока, открыла было рот — и, не найдя ничего достаточно сокрушительного, зашипела сквозь зубы и отвернулась одеваться дальше. При этом её ушки горели ярче утренней зари.

Забавно. Только сейчас поймал себя на мысли, что с куда большим удовольствием понаблюдал бы вот так за Серафимой и её милыми длинными ушками. Надо будет смотаться с ней в отпуск, когда вернусь. Интересно, что тут вообще принимается за курорт? Белозёрск? Надя вроде говорила, что у них и море есть, и погода приличная… Бароны, правда, шалят да беспредельничают, но не думаю, что нас это как-то заденет.

Ладно. Для начала надо вернуться, а там уже разберёмся.

Вика тем временем справилась с остатками одежды, привычным движением одёрнула ворот — и, скользнув взглядом по окну, застыла.

— Артём, там… — Она подалась к мутному стеклу. — Там людей полный двор. И ещё идут, с улицы.

Я нехотя поднялся, сунул ноги в сапоги, подошёл к окну и глянул через её плечо. Двор был как на ладони. Вдоль забора сидели вчерашние пленные — Сизый уже выгнал их из бани и теперь возвышался над связанным рядком, опершись на биту. А к воротам продолжал стягиваться народ, держа в руках вилы, топоры и прочие железки, что в деревне принимается за оружие.

И настроена эта толпа была, скажем так, не очень дружелюбно.

Ну надо же. А ведь я был почти уверен, что наш жрец даст по тапкам и нам придётся вылавливать его по здешним лесам, как зайца по первому снегу. Ан нет — оклемался, собрался с духом и погнал на нас деревню во второй раз, лишь бы дожать. Что ж, дело хозяйское. Хочешь драки — будет тебе драка.

— И что мы будем делать? — Вика обернулась ко мне, и в голосе, ещё минуту назад язвительном, проступила деловая собранность дознавателя. — Лично я обычных людей бить не собираюсь.

— Тут уж как пойдёт. — Я потянулся так, что хрустнули плечи, и накинул рубаху. — На худой конец объявишь им, что ты дознаватель Серого Приказа. Или дочь Императора. Думаю, любого варианта будет достаточно, чтобы они поостыли.

Вика закатила глаза и покачала головой, но спорить не стала.

Я застегнулся, толкнул дверь — и в лицо ударило мокрым утром и далёким гулом голосов. На крыльце, привалившись к столбу, нас поджидала Мира. Она смерила меня взглядом, затем Вику за моим плечом, и в раскосых глазах мелькнуло что-то отчётливо ехидное.

— Как спалось, господин Морн? — промурлыкала она. — Вдвоём-то оно, наверное, намного теплее.

— В целом, неплохо. Но мало. — Я шагнул мимо неё к ступеням. — И не надо так громко завидовать. Если хочешь, в следующий раз можешь к нам присоединиться.

— Вот наглый, — беззлобно фыркнула Мира.

— Знаю.

И, оставив последнее слово за собой, я спустился с крыльца — прямо в гул, который висел над двором и не обещал ничего хорошего.

Есть такой особый звук, который ни с чем не спутаешь, если хоть раз его слышал: десятки ног топчутся вразнобой, десятки голосов бубнят друг через друга, и всё это сливается в одно низкое ворчание, как будто где-то рядом разогревается очень старый и очень недовольный двигатель. В прошлой жизни я слышал его на трибунах, когда судья засчитывал спорный нокдаун не в пользу местного любимчика. И ничем хорошим это, обычно, не заканчивалось.

Пока мы спускались, народу за воротами ощутимо прибавилось. Толпа стояла плотной стеной, напирала на ограду, и задние ряды всё подтягивались с улицы, вливаясь в общую массу.

Я неторопливо прошёлся взглядом по рядам, прикидывая расклад. Тут было человек сорок, может, чуть больше. В основном вилы, топоры да жерди — похватали, что под руку попалось, значит, собирались второпях и на эмоциях.

Но вот у парочки мужиков в передних рядах были рогатины, с какими ходят на медведя, у одного на плече взведённый старый арбалет, а бородач у самых ворот держал широкий двуручный меч. До ближайших имперских гвардейцев отсюда далеко, так что деревенским часто приходилось защищаться самостоятельно.

И самое главное — лица. По этим лицам было ясно, что стадия переговоров давно позади: всё, что хотели, эти люди уже обсудили между собой по дороге сюда, вынесли приговор и явились приводить его в исполнение.

— Вот сволочи! Мы к ним всем сердцем, а они беспредел устроили!

— Отдайте наших людей, душегубы!

Мира отделилась от столба и с полным спокойствием расположилась между толпой и пленниками.

— Живы ваши люди, — сказала она ровно, ни на кого конкретно не глядя. — Вон, у забора сидят, чаем отпаиваются.

— А ну развязали их, быстро!

— Ироды, людей как скотину повязали!

— Отпускайте наших, добром просим! А не то бить вас придётся!

Мира быстро поняла, что слова тут совершенно не помогут, поэтому замолчала, отступила на шаг и только повела ухом в мою сторону, мол, твоя очередь, дипломат, я попробовала.

А толпа тем временем вытолкнула вперёд своих главных свидетелей, побитые лица которых показались мне до боли знакомыми.

Ну да. Эти двое точно были из тех, кто сбежал ночью. Бледные, помятые, у одного рука на перевязи. Свалили, бросив своих товарищей на произвол судьбы, а к утру, смотри-ка, вернулись. Да не одни, а притащив за собой половину деревни.

— Ты давай, Прошка, не робей, расскажи им всё как было, — подтолкнул его в спину кто-то из задних рядов. — Пущай при всех ответят.

Прошка, тот, что с перевязью, переступил с ноги на ногу, зыркнул на меня исподлобья и заговорил, поначалу неуверенно, а потом всё бойчее, потому что своя же толпа за спиной придавала храбрости.

— А чего рассказывать. Сидели мы вечером, выпивали, а потом решили прогуляться. Идём, никого не трогаем. А тут эти стоят. — Он мотнул подбородком в мою сторону. — Ну, слово за слово, потолкались маленько. А потом ихняя тварь пернатая налетела с дубиной и давай нас охаживать почём зря. Кого повязали, а мне вот еле убежать удалось.

— Ты кого пернатой тварью назвал, ушлёпок⁈ — Сизый оскорблённо подобрался и двинулся к воротам, поудобнее перехватывая свою дубину. — А ну повтори, кто пернатая тварь! Да я тебе сейчас так навешаю, что тебе уже никакие лекари не помогут!

— Вот! Вот, глядите! — Прошка шарахнулся назад, в спасительную гущу толпы, и торжествующе затыкал в Сизого здоровой рукой. — Снова кидается! Все видели, что он неадекватный⁈

Толпа поддержала его злым, согласным гулом, кто-то сзади крикнул «слыхали, чего творят⁈», и обстановка, которая и без того держалась на ниточке, качнулась в совсем нехорошую сторону.

— Сизый, назад, — бросил я, не оборачиваясь. — Он того и добивается.

Химера ещё раз выразительно повёл дубиной, давая понять, что вопрос кровной вражды с одним конкретным вруном считает открытым, но послушно отступил. Я дал гулу улечься и повернулся обратно к Прошке.

— Занятная у вас деревня, — сказал я. — Двадцать человек, разного пола и возраста, глухой ночью дружно решили прогуляться. Звучит как-то… неправдоподобно.

— А тебе-то что за печаль⁈ — тут же вскинулись из толпы, не дав Прошке и рта раскрыть. — Хотим и ходим! Своя деревня, где хотим, там и гуляем!

— Приехали невесть откуда и порядки свои устанавливать вздумали!

— Может, у нас так заведено! Тебе-то какое дело, чужак⁈

Толпа взвилась ещё до того, как Прошка успел раскрыть рот, и не потому, что вопрос попал в больное место, а потому, что задал его чужак, тычущий пальцем в кого-то из своих, а такому в деревне сперва дают в морду и только потом, если руки дойдут, разбираются, что он там вообще говорил.

По-человечески я их даже понимал, потому что на их месте тоже сперва вступился бы за своего, а с виноватым разобрался бы после, отдельно и без свидетелей. И даже извинился бы, окажись, что зря наехал на чужака. Вот только всё это потом, а сейчас в них говорил инстинкт «наших бьют», который начисто вырубает критическое мышление.

Значит, ломиться напролом смысла не было. Толпу, которая завелась, голыми фактами не остудишь, ей сперва надо дать выдохнуть и увидеть, что с ней говорят по-человечески, а не как с быдлом.

— Так! Давайте успокоимся… — Я поднял обе руки открытыми ладонями вперёд, показывая, что не собираюсь идти на конфликт. — Никто никого не собирается обижать. Давайте нормально всё обсудим. Выберите старшего, кому доверяете, или старосту позовите, и я всё спокойно объясню: кто мы, зачем тут и что именно стряслось ночью.

Гул осел на пару тонов, и кто-то в задних рядах уже оборачивался, прикидывая, кого выдвинуть в переговорщики. Казалось, дело пошло на лад, но тут всё испортил Прошка, которому совсем не улыбалось, чтобы разговор соскользнул с кровожадных чужаков на что-нибудь менее для него приятное.

— Какой ещё староста, чего ты нам зубы заговариваешь⁈ — Он торопился вернуть разговор в нужное русло и тыкал рукой на перевязи в сторону крыльца, с которого спускалась Вика. — А вот эта вообще странная! Скакала по земле, как оглашенная, будто и не весила ничего! Она мне руку и сломала!

И вот тут у меня в голове тихо, но очень отчётливо щёлкнуло.

Гравитация. Он видел, как Вика применяла свои способности, чтобы уменьшить собственный вес, а значит, прекрасно помнил всё, что происходило этой ночью. А значит, не был под контролем тёмного жреца и не потерял память, когда контроль спал. Получается, что этот чудак на букву «м» пришёл сюда по своей воле.

Толпа тем временем подхватила Прошкин крик и загудела с новой силой, и я понял, что пришло время их немного угомонить.

— А НУ ВСЕ ЗАТКНУЛИСЬ!

Рявкнул я так, что где-то шарахнулись куры, а передние ряды инстинктивно качнулись назад. Толпа поперхнулась собственным гулом и замолчала.

— Пожалуйста, — добавил я уже тихо и почти вежливо, в наступившей тишине.

Пауза сыграла как надо, и дальше я заговорил спокойно, тем самым тоном, каким объясняют очевидные вещи людям, которым очень не хочется их слышать.

— Не могу рассказать вам всех подробностей, но здесь идёт расследование. И у нас есть точные сведения, что в вашей деревне завелись послушники Бога Пепла. Одну из таких мы уже взяли этой ночью, — я кивнул на недавно проснувшуюся Настасью. — Вон она лежит.

— Дак она тут без году неделя! — крикнули из толпы.

— Чужачка она! Мы её и не знаем толком!

— Пару недель как объявилась!

— Может быть, — не стал я спорить. — Только Пеплу служат и некоторые из местных. Взять того же вашего Прошку. Уверен, что если он сейчас покажет нам своё плечо, то мы увидим там мутку Богу Пепла.

Толпа мгновенно смолкла, будто ей разом зажали рот. Даже Прошка на секунду перестал дышать, а потом задёргался и часто-часто заморгал.

— Да с чего это я тебе что-то показывать должен⁈ — Он затравленно оглянулся на второго беглеца, и они на миг встретились глазами, а потом Прошка резко отвёл взгляд. — Кто ты вообще такой, чтоб я перед тобой раздевался⁈ Пришёл в чужой дом и указывает! Ничего я тебе не обязан доказывать!

Толпа поняла его по-своему. Не как увёртку, а как законную гордость деревенского мужика перед обнаглевшим чужаком. И потому дружно и весело загудела, будто подначивала Прошку перед хорошей дракой.

— Дак покажи ты ему, Прошка! — крикнули из середины толпы, и не зло, а задорно, будто подначивая своего перед дракой. — Оголи плечо да утри нос чужаку, чтоб знал, как на честных людей наговаривать!

— И то верно! Покажи, Прош, пущай подавится!

— Чего мнёшься? Оголись да посрами его при всех!

Толпа завелась, предвкушая, как он сейчас предъявит чистое плечо и опозорит наглого пришлого. И вот это было мне на руку, потому что чем громче они за него болели, тем заметнее делалось, что сам-то Прошка их азарта совсем не разделяет. Не рвался он утирать мне нос. Жался, багровел, зыркал по сторонам, и всё его поведение кричало о том, что я попал куда надо.

А значит, надо продолжать давить.

— Ну так что, покажешь? Или мне за тебя постараться?

Прошка понял, что деваться некуда, и под напором своих же наконец сдался.

— Да пожалуйста! Нечего мне скрывать, слышишь⁈ Гляди, и вы все глядите! — Он зло рванул ворот здоровой рукой, содрал рубаху с плеча и развернулся боком ко всем, тыча пальцем в голую кожу. — Ну⁈ Где тут твоя метка⁈ Где⁈

Твою же мать… Плечо было как плечо. Загорелое сверху, белое ниже, с парой старых царапин. И что самое хреновое, оно было абсолютно чистым.

Отлично сработано, Артём! Продолжай в том же духе и тогда махач с местными гарантирован.

Прошка тем временем торжествующе зыркнул по толпе, поймал взглядом второго беглеца, и они на долю секунды переглянулись. Короткий обмен глазами, ничего больше, но такие переглядки я за свою жизнь видел тысячу раз: так двое сообщников проверяют друг друга, когда опасность прошла мимо. И вот тут до меня наконец дошло, где я промахнулся.

Метка определенно была. Только на совсем другом человеке.

— Любопытно, — сказал я, переводя взгляд с Прошки на его приятеля. — А давай теперь ты покажешь плечо. Раз пошла такая проверка, чего одному отдуваться.

Второй беглец вспыхнул так, будто его кипятком окатили.

— Да вы поглядите на него! — Он крутанулся к толпе, тыча в меня пальцем, и голос звенел уже не страхом, а звонким праведным гневом. — У Прошки на плече пусто, все своими глазами видали! Ошибся, чужак, обмишулился, а признать кишка тонка! Теперь за меня взялся, а там и до вас доберётся! Всех подряд раздевать будет, пока хоть на ком-нибудь не отыграется!

И толпа взревела.

— Чего смотрим, мужики⁈ Ломай ворота!

— Отпускайте наших людей, живо!

— Хватит с ними цацкаться! Наваливайся!

Передние ряды навалились на ограду всем весом, доски застонали и затрещали, у столба заголосила баба, кто-то уже перехватывал вилы поудобнее, разворачивая их зубьями вперёд. Мира рядом беззвучно осела на полшага и ушла в ту низкую текучую стойку, из которой за один вдох превращалась из красивой девушки в работу для могильщиков.

— Никого не калечить, — бросил я ей вполголоса, не оборачиваясь. — Это не враги, а дурни, которых накрутили. Валить, вязать, обездвиживать, но чтобы все были живы. Сизый, слышал? Дубину в ход не пускать.

— Как скажешь, — недовольно рыкнула Мира, и по голосу было слышно, до чего ей эта установка не по душе: одно дело работать в полную силу, другое нянчиться с толпой, которая рвётся тебя убить.

Расширять конфликт с местными было последним, чего я хотел. Эти люди ни в чём не виноваты, их просто обманули и натравили на нас. И калечить их за то, что они поверили своим соседям, а не чужакам, значило сделать ровно то, чего добивался жрец.

Я прикидывал, как разгрести эту кашу малой кровью и никого при этом не покалечить, когда сквозь толпу, работая локтями с неожиданной для своих лет прытью, протолкался седой мужик в накинутом на один рукав тулупе.

Тихон.

И толпа, только что готовая снести забор вместе с нами, при виде него сбавила напор. Не вся разом, но передние подались назад, кто-то тронул соседа за локоть, рёв поутих. К старику потянулись со всех сторон, наперебой жалуясь и тыча в меня пальцами.

— Тихон! Тихон, гляди, чего творят!

— Наших повязали, а теперь и рубахи рвут!

— Заступись, отец, управы на них нет!

— Тихо. — Он даже не повысил голоса, просто поднял руку, и толпа послушно сбавила гвалт. — Тихо, кому говорю. Дайте только оглядеться, разберёмся сейчас со всем по-людски.

И этого, как ни странно, хватило. Толпа притихла, попятилась, освобождая ему место, и стало окончательно ясно, кого в этой деревне слушают по-настоящему.

Двое беглецов у ворот тем временем скисли и начали пятиться назад, в толпу, потому что с приходом Тихона разговор уплывал у них из рук и оставаться на виду им больше не хотелось. Я проследил, куда они отходят, и коротко показал Мире, чтобы она не упускала их из виду. А она в ответ повела ухом, давая понять, что намк поняла.

Тихон между тем прошёлся вдоль связанного рядка, оглядел своих, покачал головой и только после этого повернулся ко мне, подошёл вплотную и заговорил вполголоса, чтобы не слышала толпа за его спиной.

— Ты уж прости их, мил-человек, народ у нас горячий. — Он покосился туда, где скрылся в толпе Прошка. — Прошка-то наш парень шебутной, ему соврать что высморкаться, доверия ему на грош. А ты вроде человек серьёзный да обстоятельный, глазами не бегаешь, так ты мне и скажи без утайки: что тут ночью взаправду стряслось, отчего люди наши связанные сидят?

Тихон показался мне самым здравомыслящим из всех, кто толпился сейчас во дворе, поэтому я решил, что с ним можно говорить начистоту.

— Мы полагаем, что в вашей деревне не первый год живёт жрец бога Пепла. Это он десять лет назад погасил ваш храм Огня и убил Зоряну, а потом назначил её виноватой: мол, это она перешла к Пеплу и сама же спалила огонь. Удобно — мёртвая не оправдается. — Я говорил спокойно, внимательно наблюдая за его реакцией. — На самом деле Зоряна тут ни при чём. Ни к какому Пеплу она не уходила, храм не трогала, её просто подставили и прикрылись, как ширмой. А теперь, когда мы начали копать эту историю, жрец понял, что подобрались близко, и решил убрать нас вашими же руками. И вот тут он крупно ошибся, потому что не понял, с кем связался.

Тихон отшатнулся, лицо пошло пятнами, а губы задрожали так, что он не сразу совладал с голосом.

— Да что ты такое говоришь, сынок, — забормотал он, мотая головой часто-часто, словно этим мотанием мог отогнать от себя мои слова. — Жрец Пепла, да ещё и у нас… Да я тут каждого с малых лет знаю, всех до единого, кто в какой избе родился да у кого на глазах вырос, нет у нас таких, не может такого быть, слышишь?

— Жрец один, отец. Всего один человек. Все остальные — жертвы, и твоих людей я ни в чём не обвиняю, их использовали втёмную. — Я кивнул в сторону пленных у забора. — Обрати внимание: под контроль попали не абы кто, а те, кто когда-то был послушником в храме Огня. Насколько я знаю, при посвящении каждому набивали на плече особую татуировку, знак храма. Похоже, эта наколка так и держит связь со своим святилищем всю жизнь, а жрец занял опустевшие стены и научился через них до неё дотягиваться. Есть на тебе такая метка — значит, он может тебя позвать, и ты пойдёшь, хочешь того или нет.

Старик слушал, вцепившись обеими руками в полу сползшего тулупа, и по лицу было видно, что каждое слово даётся ему тяжело. Наконец он собрался с мыслями и первым делом спросил о своих людях.

— И что ж теперь с ними будет, сынок? — Он глянул на связанных, и в голосе прорезалась осторожная, почти отеческая тревога.

— Да ничего страшного. — Я качнул головой. — Разместим их в отдельном доме и будем внимательно за ними присматривать. А как разберёмся со жрецом, так сразу и отпустим.

Тихон охнул, оглянулся на деревенских и спросил:

— А может, лучше по домам их развести? Оно и народу спокойнее было бы…

Я понимал, что он хочет поскорее загасить конфликт, но отпускать их сейчас было слишком опасно.

— Да не могу я пока, отец. Сам посуди: отпущу я их по домам, а жрец возьмёт да вернёт контроль обратно, и они тут же снова пойдут убивать. — Я качнул головой. — Пока этот жрец гуляет на свободе, любой из них в любую минуту может обернуться оружием против своих, так что пусть лучше посидят все вместе под присмотром, где при всём желании никого не тронут. А вот прижмём жреца — тогда и разойдутся по домам, все до единого. — Короткая пауза. — Кроме одной.

— Это вы про кого? — насторожился Тихон.

— Вон той. — Я кивнул на Настасью. — Она хоть и потеряла память, но точно была послушницей Пепла. Так что её ждет честный суд.

Тихон вгляделся в женщину, и на лице его медленно проступило узнавание.

— А, эта… Настасья, — протянул он. — Так она ж не наша, пришлая. Приехала по осени, месяца два как, да и то ненадолго. Ермил говорил, будто родня она ему, седьмая вода на киселе, приехала откуда-то издалека погостить, поживёт пару месяцев и дальше поедет. — Он пожал плечами. — Мы особо и не вникали, мало ли к кому какая родня заезжает.

Родня Ермила, значит…

И вот тут у меня начало всё складываться. Настастья была единственной на всю деревню, кто доказано служил богу Пепла. И она жила именно у Ермила, которого брат Зоряны считал виноватым в смерти своей сестры.

Какое-то подозрительное совпадение…

— Тихон, — сказал я, глядя на него в упор. — А тебе Митяй рассказывал, что видел Ермила в день смерти Зоряны?

Старик непонимающе моргнул, а потом до него начало доходить, и я увидел, как недоумение на его лице медленно сползает и сменяется сначала догадкой, а за ней испугом, потому что одно дело сорок лет прожить с человеком бок о бок и доверять ему всю деревню, и совсем другое — вдруг услышать, что он-то и есть жрец Пепла.

— Так вы… вы думаете, это он? — Тихон завертел головой, зашарил глазами по толпе, выискивая помощника, которого там не было. — Ермил… Кто-нибудь видел Ермила???