Ильич кивнул, словно утверждая план работ.

— Значит так, — зазвучал его голос властно, как на планерке. — Моя группа поступает в твое распоряжение. Саня, ты к механикам, реанимировать всё, что можно завести без электроники. Ваня, на дозиметрический контроль, у нас приборы хорошие, поверенные. Пашка…

Ильич посмотрел на Лебедева. Тот стоял бледный, с остекленевшим взглядом, шмыгая носом.

— Лебедев! — рявкнул Сидоров.

Пашка вздрогнул.

— Я здесь, Петр Ильич.

— Сопли на кулак намотал и убрал. Позже поплачешь. Сейчас ты мне нужен как радист. У нас «Ангара» старая, ещё с ламповым усилителем, ей ЭМИ нипочем. Попробуем антенну на вышку закинуть. Надо слушать эфир. Понял?

— Понял, — кивнул Пашка.

Внутри него разливался холод, замораживая боль. Ильич прав. Если начать думать о доме, можно сразу пустить пулю в лоб. Надо работать.

К следующей ночи пурга разыгралась не на шутку. Стены конторы содрогались от ударов ветра, снег с шипением бился в стекла. Температура упала до минус тридцати. Мир за стенами балков превратился в ледяной ад, но именно этот ад и спасал их сейчас от радиоактивной пыли, прибивая её к земле.

В большом зале столовой, где устроили штаб, собралось человек тридцать. Тесно, душно, накурено так, что топор вешать можно. Люди сидели на лавках, на полу, жались друг к другу. Здесь находились суровые мужики, привыкшие к вахтам, к месяцам без дома, к тяжелому труду. Но сейчас в их глазах читался тот же животный страх, что и у любого человека, потерявшего опору.

На столе, среди груды проводов и аккумуляторов, стояла рация Ильича. Пашка, нацепив наушники, медленно крутил верньер настройки. Рядом местный связист, дядя Миша, колдовал с самодельными фильтрами, пытаясь отсечь треск статических разрядов. Атмосфера была наэлектризована. Каждый шорох в динамике заставлял всех замереть.

— …шипение… треск… Динамик выплевывал белый шум.

— Давай на сороковку, — посоветовал Ильич, стоявший за спиной Пашки. — Там радиолюбители должны быть. Они живучие.

Пашка крутнул ручку. Сквозь вой помех прорвался голос. Далекий, плавающий, то исчезающий, то появляющийся вновь.

— …всем… это Казань… район Дербышки… видим зарево со стороны авиазавода… ветер южный… воды нет… кто слышит…

В столовой кто-то судорожно вздохнул.

— Казань, я Северный! — крикнул Пашка в тангенту. — Прием! Что у вас?

Но ответ не последовал. Эфир был односторонним. Пашка крутил дальше.

— Новосибирск горит… повторяю, Новосибирск накрыт… гриб был высотой километров двадцать… приборы зашкаливают… прощайте, мужики…

— Новосибирск… — прошептал кто-то из вахтовиков. — У меня там дочка учится…

— Молчать! — рыкнул Ковалев. — Слушаем дальше.

Следующий голос был четким, военным, чеканным, но от этого еще более страшным.

— …Циркулярно. Всем уцелевшим гарнизонам. Код «Омега». Страна переходит на осадное положение. Правительство уничтожено. Действовать согласно пакету номер три. Автономность полная. Огонь на поражение по мародерам. Сохранять ресурсы. Конец связи.

Потом прорвался чей-то истеричный крик:

— …они идут! Люди с юга! Они светятся! Не пускайте их! У них кожа слезает! Стреляйте, стреляйте!!!

Пашка сорвал наушники. Руки тряслись.

— Что там? — спросил Ваня, который сидел рядом, обхватив колени руками.

— Хаос, — глухо подытожил Лебедев. — Военные пытаются командовать, но системы нет. Крупные города уничтожены. Те, что поменьше, в панике. Идут толпы беженцев. Фонит везде.

Ильич вышел в центр круга света. Он выглядел уставшим, постаревшим на десять лет за один день, но его фигура оставалась прямой. Выправка бывшего военного.

— Так, мужики. Слушаем сюда.

Шум и перешептывания стихли.

— Мы услышали то, что должны были. Большой земли больше нет. Помощи не будет. МЧС не прилетит, тушенку не сбросит. Мы остались одни.

Он обвел тяжёлым взглядом присутствующих.

— Но есть хорошая новость. Мы живы. У нас есть крыша, тепло, еда и оружие. Мы на Севере, здесь радиации меньше. Это наш козырь. Сейчас главное — это дисциплина. Кто раскиснет, тот труп. Кто начнет жалеть себя, потянет на дно всех.

Сидоров подошел к карте района, висевшей на стене.

— Завтра с утра разбиваемся на бригады. Первая — утепление жилого сектора. Сгоняем всех в три-четыре балка, чтобы меньше топить. Вторая — инвентаризация складов. Считаем каждую банку, каждый сухарь. Третья — охота и рыбалка. Пока зверь не ушел или не сдох, надо делать запасы.

— А смысл, Петр Ильич? — тихо спросил молодой парень-буровик, у которого в Новосибирске осталась семья. — Зачем тянуть? Если там всех… то и нам лучше…

Ильич подошел к нему вплотную. Взял за грудки и встряхнул так, что у парня клацнули зубы.

— Смысл в том, что ты человек! — спокойно проговорил он ему в лицо. — Русские не сдаются, забыл? Пока дышишь — борешься. Твои родные там погибли не для того, чтобы ты здесь сопли распустил и замерз как собака. Ты будешь жить за них. Понял? За них! Чтобы помнить.

Он оттолкнул парня и повернулся к остальным.

— Мы здесь власть. Мы здесь закон. И мы здесь жизнь. Ковалев, комендант. Я — зам по ресурсам. Возражения есть?

Возражений не было. Людям нужен был вожак, нужна была цель, даже если эта цель, просто прожить еще один день.

— Ваня, — повернулся Ильич к Трушину.

Тот сидел, уставившись в одну точку.

— Вставай. Хватит думать о Маринке. Ей ты сейчас не поможешь. Помоги живым. Иди проверь дозиметры на входе. Народ с улицы заходит, грязь тащит. Бегом!

Ваня медленно поднял голову. В глазах стояли слезы, но он кивнул, шмыгнул носом и встал.

— Есть проверить дозиметры.

— Саня, — продолжил раздавать команды Сидоров. — Что с генератором?

— Надо форсунки перебирать, — ответил Вологодский.

Он казался самым спокойным, но Пашка видел, как у механика дергается щека.

— К утру сделаю. Свет будет.

— Добро. Паша, глуши шарманку. Береги батареи. Раз в два часа контрольное прослушивание. Остальное время, спать. Смена караула каждые четыре часа.

Пашка выключил рацию. Шипение исчезло, оставив только звук ветра.

Они укладывались спать прямо тут, в столовой, на матрасах, брошенных на пол. Теплее, да и вместе не так страшно.

Пашка лежал, глядя в темноту потолка, где плясали отсветы от буржуйки. Он думал о словах Сидорова. «Жить за них». Он представил себе пустой, выжженный Питер. Исаакий без купола. Обрушенные мосты. И понял, что Ильич прав. Если он сейчас сломается, если позволит горю захлестнуть себя, то память о Светке умрет вместе с ним. Он должен стать хранителем. Свидетелем. Тем, кто потом, через годы, расскажет, какими они были.

Снаружи, за стенами, выла вьюга, занося снегом поселок, который превратился в маленький, мерцающий уголек жизни посреди ледяной пустыни мертвой планеты. Начиналась ещё одна ночь новой эры. Эры выживания.

***

Серый, словно стиранная портянка, рассвет вполз в поселок Северный нехотя. Солнца не было видно, небо затянуло плотной, низкой областью свинцовых туч, которые давили на психику не хуже радиационного фона. Но времени на рефлексию не осталось. Первый шок прошел, уступив место тупой, но деятельной обреченности. Организм, загнанный в стресс, требовал действия.

Поселок превратился в муравейник, который кто-то пнул сапогом. Хаотичное на первый взгляд движение на самом деле подчинялось жесткой логике выживания. У каждого теперь была своя «вахта», бессрочная и неоплачиваемая.

Саня Вологодский пропадал в дизельной. Оттуда, из приоткрытых ворот ангара, доносился звон ключей и трехэтажный мат. Старый советский дизель ДЭС-100, «сотка», стоял памятником прошлой эпохе. Саня, перемазанный по локоть в мазуте, вместе с местным механиком Димой, перебирал топливную аппаратуру. ЭМИ выжег нежные реле современной автоматики, и теперь мужики сращивали провода напрямую, в обход сгоревших блоков, пытаясь заставить генератор выдавать хотя бы нестабильные, но живительные киловатты.

— Давай, крути! — орал Саня, наваливаясь на рукоять. — Эфиру плесни! Еще!

Ванька Трушин нашел себя в тяжелом физическом труде. Это было лучшее лекарство от мыслей о беременной жене, оставшейся в радиоактивном пепле где-то под Воронежем у родителей. Он возглавил бригаду «лесорубов». Вместе с тремя крепкими буровиками они разбирали старый, полусгнивший барак на окраине. Древесина, пропитанная за годы грязью и смолой, была нужна для буржуек. Ваня махал топором с остервенением, вкладывая в каждый удар всю свою боль. Щепки летели веером, пот заливал глаза, но он не останавливался, пока руки не начинали дрожать от перенапряжения.

— Ваня, перекур! — кричали ему мужики.

— Больше не курю, — рычал он, снова занося колун.

Пашка Лебедев дежурил у рации. Это было самое тяжелое, сидеть в полумраке, в наушниках, и слушать агонию мира. Эфир походил на кладбище, где иногда просыпались призраки. Он ловил обрывки, мольбы о помощи из подвалов Омска, сухие доклады военных, кодированные сигналы, которые уже никто не расшифрует. Он вел журнал, записывая частоты и время, хотя и понимал, что этот архив, скорее всего, никто никогда не прочитает. Но порядок дисциплинировал.

— «Байкал-5», я «Кедр», — шептал он в микрофон. — Как слышите?

В ответ только треск статики и далекий, воющий гул ионосферы.

Женщины поселка, полная повариха тетя Валя и две пожилых кладовщицы, взяли на себя камбуз. В столовой теперь пахло не прогорклым маслом, а чем-то домашним. Они варили огромный чан каши с тушенкой, пекли лепешки из остатков муки прямо на печке. Этот запах хлеба был якорем, удерживающим рассудок людей в норме.

В кабинете начальника участка стоял сизый дым. Ковалев и Сидоров склонились над картой района, разложенной на столе. Карта была старая, еще генштабовская, с пометками карандашом.

— До «Восточного» километров восемьдесят по прямой, — водил пальцем Ковалев. — Там вахтовый поселок нефтяников был. Крупный. Склады у них серьезные. Если они уцелели…

— А если нет?

Ильич, нахмурившись, смотрел на изогнутые линии рек.

— Если там сейчас фонит так, что счетчик расплавится? Или, наоборот, народ озверел?

— Разведка нужна, Петр Ильич. Мы не можем сидеть вслепую. Зима только началась. Нам нужны медикаменты, патроны, запчасти. У нас солярки на отопление, как оказалось, хватит месяца на три, если экономить. А дальше?

— Дальше, лыжи и сани, — буркнул Сидоров. — Но ты прав. Надо знать, что вокруг.

Они обсуждали состав разведгруппы, когда снаружи послышался шум. Залаяли собаки, кто-то закричал. Дверь в контору распахнулась, впуская клуб морозного пара. На пороге стоял Игорь Васильев.

Васильев был местной легендой. Бывший десантник, прошедший вторую чеченскую, он работал в Северном начальником службы безопасности, а по совместительству, главным охотником. Крепкий, жилистый, с носом, сломанным в трех местах, он выглядел так, словно только что вышел из мясорубки.

Его белый маскхалат был забрызган бурыми пятнами, не то грязью, не то кровью. На плече висел «Тигр», гражданская версия снайперской винтовки СВД, а в руке он сжимал что-то черное, угловатое, явно не охотничье.

Следом за ним ввалились двое его подручных, молодые парни, бледные, с трясущимися руками, но целые.

— Воды дайте, — хрипло прокаркал Васильев, падая на стул.

Ковалев молча протянул ему кружку с водой. Игорь выпил залпом, вытер губы рукавом и бросил на стол свою ношу. Железо глухо стукнуло о дерево.

Перед ними лежал автомат. Но не привычный «Калашников». Странная, короткая конструкция, магазин расположен позади рукоятки управления огнем. Черный пластик, потертый, но добротный.

— Что это? — прищурился Ильич, хотя уже догадывался.

— Трофей, — выдохнул Васильев.

Он достал сигарету, но зажигалка в дрожащих пальцах никак не срабатывала. Ковалев поднес ему спичку.

— Трофей, — повторил он.

Васильев глубоко затянулся, задержал дым и медленно выпустил его в потолок.

— Китайцы, — коротко сказал мужчина.

В комнате повисла тишина, даже буржуйка, казалось, перестала гудеть.

— Ты уверен? — тихо спросил Ковалев.

— А я что, узкоглазых от наших бурятов не отличу? — огрызнулся Игорь. — Да и форма на них… «цифра» ихняя, пиксельная, серо-голубая. Спецназ или морпехи, хрен поймешь.

— Рассказывай, — потребовал Сидоров. — Подробно. Где, сколько, как.

Васильев отхлебнул еще воды, успокаиваясь.

— Пошли мы на солончаки, думали лося взять. Там распадок есть, километров пятнадцать отсюда, ветер туда редко задувает, зверь должен стоять. Идем тихо, на лыжах. Снег глубокий, но наст держит. Я первым шел, Сашка с Димоном сзади метрах в пятидесяти прикрывали.

Он похлопал рукой по прикладу своего «Тигра».

— Вижу, следы. Свежие. Не звериные. Валенки, но подошва рифленая. Идут цепочкой, грамотно, след в след. Человек пять-шесть. Я парням знак дал, затаиться. Сам в ельник, в бинокль смотрю. Думал, может, с соседней буровой мужики дурью маются или беглые какие.

Васильев скривился, вспоминая.

— Они вышли на поляну. Оборудование какое-то тащат, треноги, антенны. Говорят громко, не таясь. Я прислушался. Лающая речь. Ни слова по-русски. Китайский это, точно. Я в армии слышал перехваты, знаю, как звучит. И тут один из них меня срисовал. Глазастый, сука. Я даже шевельнуться не успел.

— И что? — поторопил Пашка, который незаметно проскользнул в комнату и теперь стоял у двери, ловя каждое слово.

— Что-что… Орать начали. Я думал, предупредят. А они сразу стволы вскинули и очередь дали. Прямо по ельнику. Ветки над головой постригли. Ну, я падать не стал, за ствол кедра ушел и в ответку. Бахнул первого, того, что с рацией был. Он сразу лег.

Васильев жестко усмехнулся.

— У меня полуоболочка, экспансивная, на медведя. Там бронежилет не поможет, кишки наружу. Остальные залегли, начали поливать. Плотность огня дикая, патронов не жалеют. Но они ж, идиоты, в лесу воевать не привыкли. В «цифре» своей на белом снегу, как мухи в сметане.