— Минут тридцать. Надо паяльной лампой прогреть магистраль и фильтры поменять.

Все вылезли наружу размяться. Мороз крепчал. Было уже градусов пятнадцать ниже нуля. Пар валил изо рта густыми клубами.

Пока Саня гремел инструментами, открыв моторный отсек, Пашка отошел в сторону, к краю просеки. Снег перестал идти, небо расчистилось. На востоке, где уже сгущались сумерки, висела огромная, неестественно яркая луна.

Ильич снова возился с раносной станцией, которую вынес из кабины и поставил на капот, развернув длинную антенну-лучи.

— Ну что? — спросил подошедший Трушин.

Он уже не улыбался. Холод пробирал до костей.

— Чертовщина какая-то, — звучал глухо голос Сидорова. — Я поймал «цифру».

— В смысле? — не понял Пашка.

— Цифровой сигнал. На аварийной частоте МЧС. Но это не голос. Это автомат. И он не наш.

— А чей?

— Не знаю. Кодировка странная. И еще…

Ильич покрутил ручку настройки. Сквозь треск статики прорвался тонкий, пульсирующий писк.

— Слышите? Это сигнал бедствия. Но не от людей. Это маяки. Аварийные буи самолетов.

— Упал кто-то? — насторожился Ваня.

— Похоже, много кто упал, — медленно проговорил Ильич, глядя на шкалу прибора. — Слишком много.

В этот момент Саня захлопнул моторный отсек.

— Готово! Заводим, пока не остыла!

Они снова забрались в теплое нутро тягача, но уют исчез. Пашка смотрел на затылок Ильича и видел, как напряжена его шея. Начальник что-то знал, или догадывался, но молчал, чтобы не сеять панику.

До перевала оставалось километров двадцать. Там, на вершине сопки, стояла старая геодезическая вышка и будка с ретранслятором газовиков. Оттуда открывался вид на долину реки, где в нескольких километрах лежал поселок Северный, их база.

Тягач ревел, взбираясь на крутой подъем. Гусеницы скребли по камням, скрытым под снегом. Пассажиров по-прежнему довольно ощутимо трясло, так что вытряхивало все мысли из головы.

— Вань, дай карту, — попросил Пашка.

Он развернул планшет. Северный был небольшим вахтовым поселком, но там имелся аэродром подскока, склады ГСМ и узел связи. Оттуда вертушки летали в райцентр.

— Паш, что ты там высматриваешь? — спросил Ваня, заметив нервозность друга. — Приедем, баню истопим…

— Да успокойся ты со своей баней, — вдруг огрызнулся Пашка. — Ты не видишь, что происходит? Связи нет. Эфир молчит. Маяки пищат.

— Ну и что? — хохотнул товарищ, но смех получился жалким. — Война началась, что ли?

В кабине наступила тишина. Слово «война», произнесенное вслух, повисло в спертом воздухе тяжелым свинцовым шаром. В последние месяцы слишком часто звякали оружием. Особенно напряжение усилилось после удара США по Ирану.

ГТ-Т выполз на вершину перевала. Здесь ветер гулял свободно, сдувая снег до голых камней.

— Стой! — скомандовал Ильич. — Глуши.

Саня дернул рычаг остановки дизеля. Тишина снова ударила по ушам.

— Зачем встали, Петр Ильич? До базы же рукой подать, — начал было Вологодский.

— Смотрите, — показал рукой вдаль Сидоров.

Они высыпали из машины. С перевала открывался вид на огромную котловину, погруженную в сумерки. Где-то там, далеко внизу, должен был светиться огнями поселок Северный. Обычно его зарево было видно за десятки километров. Газовики не жалели электричества, да и факел попутного газа горел всегда.

Но внизу была тьма. Абсолютная, первобытная чернота. Ни единого огонька. Ни прожектора на вышке, ни уличных фонарей, ни света в окнах общежитий.

— Может, авария на подстанции? — неуверенно предположил Саня. — Генератор сдох?

Ильич не ответил. Он достал бинокль.

— Небо, — тихо сказал Пашка. — Посмотрите на небо на юге.

Все повернули головы. Там, за сотни километров, где находился большой промышленный город-миллионник, небо не было черным. Оно светилось. Но это было не зарево городских огней. Низкий край облаков подсвечивался грязно-багровым, пульсирующим светом, словно там, за горизонтом, открыли дверцу гигантской доменной печи. Ветер приносил запах. Не пахло тайгой. Пахло гарью, горелым пластиком и чем-то сладковатым, металлическим.

— Включай рацию на полную, — приказал Сидоров.

Голос старшего стал жестким, стальным.

— Антенну на крышу. Ищи КВ-диапазон, дальние частоты.

Трушин и Лебедев полезли устанавливать штырь. Руки дрожали, гайки не накручивались. Страх, липкий и холодный, начал просачиваться под куртки.

— Есть контакт! — крикнул Ильич из салоначерез минуту. — Идите сюда!

Они втиснулись в кабину. Динамик «Ангары» хрипел. Сквозь треск прорывался голос. Это была не запись. Живой голос, но искаженный, срывающийся на крик.

— …всем, кто слышит! Это борт 452, транспортная авиация. Идем на вынужденную. Топлива ноль. Аэродром разрушен. Полосы нет. Город горит. Вижу грибовидные облака в районе ТЭЦ и нефтезавода. Фон зашкаливает… Господи, они ударили везде… Всем бортам…

Голос потонул в шуме, сменившись монотонным металлическим голосом бота:

«Внимание! Гражданам проследовать в укрытия. Объявлена радиационная опасность. Применить средства индивидуальной защиты. Не покидать герметизированные помещения. Ожидается повторный удар…»

И снова тишина.

Вологодский медленно сполз по спинке сиденья. Его лицо стало серым, как пепел.

— Мама… — прошептал он. — Она же в Вологде. Крыша течет…

Ваня Трушин сидел с открытым ртом, глядя в одну точку. В его глазах застыл детский, непонимающий ужас.

— Маринка… — выдохнул он. — Пацан… Егорка… Ильич, это же шутка? Это учения? Скажи, что это учения!

Сидоров медленно снял наушники и положил их на приборную панель. Руки старого геолога, которые никогда не дрожали, теперь тряслись мелкой дрожью.

— Не учения, Ваня, — сказал он тихо. — Всё. Доигрались.

Пашка Лебедев чувствовал, как реальность рассыпается на куски. Как тот песчаник под молотком. Питер. Светка. Кафедра. Диссертация. Пробки на Невском. Кофе в «Старбаксе». Метро. Смех друзей. Всё это мгновенно стало прошлым. Далеким, невозможным прошлым.

Он посмотрел на GPS-навигатор. Координаты светились зеленым, равнодушным светом. Они были здесь. В центре Сибири. В тысячах километров от эпицентров.

— Что делать будем, Петр Ильич? — спросил Пашка.

Голос его был чужим, спокойным, что пугало его самого. Мозг включил защитную реакцию, заморозив эмоции.

Ильич посмотрел на него. В глазах начальника плескалась тьма, такая же, как в долине внизу. Но где-то на дне еще тлел уголек воли.

— В Северный, — хрипло приказал Сидоров.

Он достал карту, разложил ее на коленях.

— Ветер дует с запада. Радиоактивное облако пойдет туда.

Он провел пальцем линию.

— Мы сейчас в ветровой тени хребта. Это нас спасет. На пару дней.

— А потом? — спросил Саня.

— А потом будет зима, — прошептал Ильич. — Ядерная зима, мужики. И она будет долгой.

Он поднял взгляд на свою команду.

— Саня, глуши мотор, экономим солярку. Ваня, доставай дозиметр, проверь фон. Паша, доставай НЗ. Спирт.

— Ильич, ты что? — смотрел на него безумными глазами Трушин. — Какой спирт? Нам ехать надо! Спасать…

— Кого спасать?! — рявкнул Сидоров так, что зазвенели стекла. — Там некого спасать! Там пепел! Ты понимаешь?! Пепел!

Ваня сжался, закрыл лицо руками и зарыдал. Громко, страшно, по-бабьи.

Пашка молча достал из рундука канистру со спиртом. Налил в кружку. Протянул Сане. Тот выпил залпом, не морщась, как воду. Потом налил себе. Огненная жидкость обожгла горло, но тепла не дала. Внутри был лед.

Пашка вышел из вездехода. Морозный воздух обжег легкие. Луна светила ярко, равнодушно освещая заснеженные сопки. Красота была невероятная. Смертельная красота.

Он достал телефон. Включил. Сеть, конечно, по-прежнему отсутствовала. С экрана улыбалась Светка. Рыжие кудри, Исаакиевский собор.

«Прости, — подумал он. — Я не приеду. Никогда».

Он посмотрел на багровое зарево на юге. Где-то там горела цивилизация. А здесь, на перевале, стоял маленький вездеход с четырьмя людьми, которые внезапно стали самыми одинокими существами во вселенной.

— Паш! — позвал Ильич из кабины. Голос его звучал устало, но твердо. — Залезай. Надо утеплять мотор. И думать, как жить дальше. Мы геологи, Паша. Мы умеем выживать в дерьме. Теперь вся планета, одна большая геологическая партия.

Лебедев сунул телефон во внутренний карман, ближе к сердцу. Вытер выступившую слезу, которая тут же принялась замерзать на щеке. И полез обратно в железную утробу машины.

«Господи. Поверить просто не могу».

Продолжалась долгая ночь. Самая долгая в их жизни.

ГТ-Т перевалил через хребет и начал спуск в долину, скользя гусеницами по смерзшемуся гравию. Внизу, в чаше, окруженной сопками, лежал поселок Северный. Сейчас он оправдывал свое название как никогда. Холодная, черная клякса на снежном полотне. Ни единого электрического огня. Только в нескольких местах, словно раны, тлели красноватые точки, костры в бочках, да из труб, торчащих над балками, валил густой, подсвеченный искрами дым.

— Темно, как у негра в… — начал было Ваня, но осекся.

Шутить больше не хотелось. Впереди лежала не просто обесточенная база, а возможно форпост нового мира, мира, в который они въезжали на остатках солярки.

На въезде в поселок, там, где зимник упирался в шлагбаум из сваренных рельсов, дорогу перегородил «Урал»-вахтовка. Он стоял поперек, темный и грозный. В свете единственной уцелевшей фары ГТ-Т (вторая перегорела еще неделю назад) мелькнули силуэты людей. Они не махали приветственно руками. Они держали оружие.

— Свои! — заорал Саня, высовываясь из люка. — Геология! Партия Сидорова!

— Свои по домам сидят!

Люди у «Урала» не шелохнулись, пока Ильич, кряхтя, не вылез, подняв руки так, чтобы было видно, они пусты.

— Сидоров я! Петр Ильич! — гаркнул он своим басом, перекрывая ветер. — Ковалев, ты, что ли, там с карабином? Не узнаешь, черт старый?

Один из силуэтов опустил ствол. Луч мощного аккумуляторного фонаря ударил Ильичу в лицо, заставив того сощуриться.

— Ильич… — послышался голос, который был хриплым, простуженным. — Живой, курилка. А мы думали, что хана. Проезжай.

Шлагбаум подняли вручную. ГТ-Т, лязгая и чадя, вполз на территорию Северного.

— Давай! Давай! Загоняй вон туда!

Поселок представлял собой нагромождение жилых балков, «бочек», обшитых железом, нескольких капитальных строений из бетонных плит и огромных ангаров для техники. Обычно здесь гудели дизель-генераторы, освещая периметр прожекторами, но сейчас тишину нарушал только вой ветра и лай собак. Собаки бесновались, чувствуя напряжение людей.

Они заглушили тягач у здания конторы, приземистого строения, обложенного мешками с песком. Видимо, укрепляли еще от паводков, а пригодилось теперь.

Когда Пашка спрыгнул на снег, ноги у него подкосились не от усталости, а от странного ощущения твердой земли, которая больше не гарантировала безопасности. Вокруг ходили мужики, вахтовики, водители, буровики. Лица в свете факелов и керосинок казались высеченными из камня. Никто не бегал, не кричал. Суровая северная сдержанность сейчас стала броней.

Их встретил Ковалев, начальник участка. Здоровенный мужик в тулупе, со злым лицом, и глазами, в которых застыла свинцовая тяжесть.

— В контору идите, — бросил он, не подавая руки. — Там тепло. Буржуйку раскочегарили.

Внутри конторы пахло махоркой, пригорелой кашей и перегаром. Окна были плотно занавешены одеялами. В центре большой комнаты, где раньше стояли столы плановиков, теперь гудела самодельная печь, сваренная из трубы большого диаметра. Вокруг сидело человек десять. Кто-то чистил оружие, кто-то просто смотрел в огонь.

Ильич, не раздеваясь, прошел к столу, где горела «летучая мышь».

— Рассказывай, Андреич, — сказал он Ковалеву. — Мы только обрывки слышали. И вспышки видели на юге.

Ковалев достал пачку «Беломора», смял мундштук, после чего прикурил от керосинки. Руки у него были черные от мазута.

— Электричество вырубило в пять утра, — начал он глухо. — Сразу всё. Генераторы встали, электроника погорела. У нас два новых «Камминза» стояло, с мозгами электронными — те сразу в утиль. Старый советский дизель ДЭС-100, который в резерве был, запустили с кривого стартера. Он молотит, но проводка в поселке местами выгорела, коротит. Пока бережем солярку, свет не даем.

Он глубоко затянулся, выпустив струю дыма в потолок.

— Связь была первые полчаса по аварийному каналу. Москва…

Ковалев помолчал.

— Нет Москвы, Ильич. И Питера нет. И Мурманска. Ударили рано утром, когда все спали.

Пашка почувствовал, как сердце пропускает удар. Он стоял у стены, стараясь не сползти на пол. Светка… Мама…

— Кто? — коротко спросил Ильич.

— Да хрен их разберет, — сплюнул Ковалев. — Говорят, наши первыми пустили, превентивно. Другие орут, что НАТО начало. Какая теперь разница? Главное, что «Периметр» сработал. «Мертвая рука». Ответка ушла полным пакетом. Так что там, за океаном, сейчас тоже ад. Если это кого-то греет.

— ЭМИ? — спросил Вологодский.

— Похоже на то. Высотный подрыв был где-то над Уралом, раз у нас тут все погасло. Машины, что попроще, ездят. Карбюраторные, дизеля старые. А вот инжекторным хана. Вертушка, что должна была вас забрать, на взлетке стоит. Авионика сдохла. Мы теперь пешеходы, мужики.

В комнате повисла тишина. Только трещали дрова в буржуйке да завывал ветер за окном. Погода портилась стремительно.

— Что с людьми? — спросил Ильич. — Паника есть?

— Была, — пожал плечами Ковалев. — Двое буровых, молодые, истерику закатили. Рвались на вездеходе домой ехать, в Тюмень. Пришлось… успокоить. Связали, в холодном складе сидят, трезвеют. Остальные понимают, дернешься в тундру, немедленно сдохнешь. Еды у нас на складах на три месяца, если урезать пайку. Солярки на полгода, если только на отопление.

— А радиация? — подал голос Ваня.

— Фон повышенный, но терпимо. Мы далеко. Роза ветров пока удачная, на восток тянет, мимо нас. Но снег, что пошел… я бы его жрать не советовал. И воду только из артезианки брать.