Те, кто остались.
Выживший — не тот, кто бежал, а тот, кто остался беречь то, ради чего стоило жить.
Тайга в октябре уже не шептала, она молчала, насупившись перед долгой зимой. Желтая хвоя лиственниц, еще неделю назад горевшая золотом, теперь побурела и осыпалась, укрывая мох скользким, прелым ковром. По утрам лужи в колее вездехода схватывались хрустким ледком, который не таял до самого обеда.
Пашка Лебедев поправил лямку тяжелого рюкзака, врезавшуюся в плечо, и глянул на GPS-навигатор. Экран «Гармина» тускло светился в сизых сумерках.
— Двадцать пятый пикет, — выдохнул он, и пар белым облаком вырвался изо рта. — Конечная на сегодня.
Он скинул рюкзак прямо на припорошенный снегом ягель, достал геологический молоток и присел у обнажения. Скальный выход, серый, потрескавшийся песчаник, прорезанный кварцевыми жилами, выглядел как старая шкура динозавра.
— Ну что там, Паш? — раздался голос Вани Трушина где-то справа, из-за кустов стланика.
Вскоре показался и сам Ваня, рыжий, румяный, в надвинутой на самые брови вязаной шапке. Он шёл, смешно выбрасывая ноги в тяжелых резиновых броднях, и жевал травинку, несмотря на холод.
— Контакт свиты, — ответил Лебедев, прикладывая горный компас к плоскости наслоения.
Он дождался, пока успокоится пузырек уровня.
— Азимут падения двести десять, угол сорок пять. Записывай.
Трушин достал полевой дневник, привычно прикрыл его полой штормовки от начинающейся мелкой крупы и быстро зачеркал карандашом.
— Двести десять, сорок пять… — бормотал товарищ. — Песчаники мелкозернистые, серые… Слушай, Лебедь, а ты знаешь, что сегодня суббота? Нормальные люди сейчас в клубешник собираются или хотя бы пиво перед телеком пьют. А мы с тобой камни щупаем в заднице мира.
— Романтика, Вань, — усмехнулся Пашка, откалывая образец.
Камень звонко хрустнул под ударом молотка. Лебедев повертел осколок, достал лупу-десятикратку и прищурился.
— Зато смотри, какая пиритизация. Блестит, как золото дураков.
— Вот именно, что дураков, — фыркнул Ваня. — Я своей Маринке когда сказал, что в этом году сезон до октября затянется, она мне чуть сковородкой не приложила. Говорит: «Трушин, ты либо геолог, либо отец, выбирай». А у нас срок, между прочим, в ноябре. Пацан будет. Егоркой назовем.
Пашка упаковал образец в мешочек, сунул внутрь этикетку и затянул шнурок.
— Ничего, успеешь. Ильич сказал, через три дня снимаемся. Вертушка заберет пробы, а мы на ГТ-Т своим ходом до базы, там зимник уже встать должен.
Они закончили документацию точки, собрали инструменты и двинулись к лагерю. Идти было тяжело. Ноги скользили по мокрым камням, скрытым под мхом. Лес стоял редкий, прозрачный, готовый к снегам. Где-то далеко, километрах в пяти, гудел дизель. Это Саня Вологодский прогревал их единственную надежду и опору, гусеничный тягач.
Лагерь располагался в низине, у ручья, который летом, наверное, весело журчал, а сейчас превратился в черную, ледяную змею, пробивающуюся сквозь забереги.
У большого костра, обложенного валунами, священнодействовал Петр Ильич Сидоров. Начальник партии сидел на складном стульчике, похожий на старого лесовика. Его энцефалитка выцвела до белизны, а борода, казалось, впитала в себя дым всех костров Советского Союза.
Ильич чистил картошку. Делал он это виртуозно, срезая кожуру тонкой, почти прозрачной лентой, не прерывая рассказа. Напротив него, вытянув ноги к огню, сидел Саня Вологодский и протирал ветошью промасленный карбюратор от бензопилы.
— …И вот, значит, восемьдесят девятый год, Якутия, — гудел басом Сидоров. — Спирта нет, чая нет, курево, одна махорка. А мы пласт ищем. Начальник экспедиции по рации орет: «Не дадите результат, уволю по статье!». А мы молодые были, дурные. Как ты, Ванька.
Подошедшие геологи сбросили рюкзаки под тент.
— Ильич, ну ты сравнил, — захохотал Трушин, подставляя замерзшие ладони к огню. — В восемьдесят девятом я еще пешком под стол ходил. А сейчас у нас технологии! Спутниковая связь, навигация.
— Технологии… — передразнил Сидоров, кидая очищенную картофелину в котел с кипящей водой. — Техника, она железо. А геология — это ноги и голова. Если головы нет, навигатор тебя только быстрее в болото заведет. Ну что, закрыли профиль?
— Закрыли, Петр Ильич, — отчитался Лебедев, доставая из рюкзака карту-двухкилометровку. — Вышли на контакт с интрузией. Фон везде спокойный, двенадцать-пятнадцать микрорентген. Пробы отобрали, реестр заполнил.
— Добро, — кивнул начальник. — Садись, Паша, грейся. Саня вон говорит, у нас правый фрикцион греется, надо будет завтра глянуть, прежде чем на зимник выходить.
Вологодский поднял голову. Лицо у него было узкое, серьезное, всегда немного испачканное мазутом.
— Глянем, — коротко сказал он. — Лента тормозная, скорее всего, подносилась. Подтяну. До базы доедем, а там капиталить надо. Старушка свое отходила в этом сезоне.
— Как и мы, — вздохнул Ваня, усаживаясь на бревно. — Я вот думаю, мужики: приеду, первым делом в баню. В настоящую, с вениками, с паром, чтобы кости прогреть. А потом пельменей. Домашних, со сметаной.
— А я матери крышу перекрыть обещал, — вдруг тихо сказал Саня.
Обычно молчаливый механик редко говорил о личном.
— В Вологде дожди сейчас, наверное. Она пишет, шифер совсем старый стал, течет. Деньги с полевых получу — сразу железом перекрою. Зеленым таким, металлочерепицей. Красиво будет.
Лебедев достал сигарету, прикурил от уголька. Дым смешался с паром изо рта. Ему вдруг остро захотелось домой. Не просто в теплую квартиру, а именно к той жизни, которая осталась там, на «большой земле».
— А ты, Паш? — спросил Ильич, помешивая варево в котле. — У тебя какие планы? Опять в науку ударишься?
— Да надо диссертацию добивать, Петр Ильич, — улыбнулся Лебедев. — Материалов набрал, на две хватит. Кафедра ждет. Да и…
Он замялся.
— Светка намекает, что пора бы уже определяться. Пять лет встречаемся.
— Жениться тебе надо, барин, — назидательно сказал Трушин, толкая друга плечом. — Смотри, уведут девку, пока ты тут комаров кормишь. Геологини, они товар штучный, но жены геологов — это вообще святые женщины. Им памятники надо ставить при жизни. Из того самого гранита, что ты сегодня колотил.
Все рассмеялись. Смех звучал легко, улетая вверх, к холодным звездам, которые начали проступать сквозь разрывы в облаках.
— Ладно, женихи, — скомандовал Сидоров. — Давайте ужинать. Тушенка сегодня «Главпродукт», элитная. Саня, доставай заначку. По пятьдесят капель за закрытие маршрута — сам Бог велел. Завтра камералка, пакуем ящики, подбиваем документацию. Вертушка в среду, если погода даст.
Вологодский сходил в палатку и вернулся с запотевшей фляжкой. Разлили по алюминиевым кружкам, совсем чуть-чуть, для запаха и тепла.
— За удачу, — сказал Ильич, поднимая кружку. — И чтобы сезон закрыть без приключений. Пусть там, в городах, люди суетятся, а у нас здесь порядок. Тайга, работа и чистая совесть.
Они выпили, закусили горячей, обжигающей картошкой с мясом. Вкусно было так, как бывает только в лесу, когда ты нагулял зверский аппетит за двадцать километров по буреломам.
После ужина Ильич ушел в палатку проводить сеанс радиосвязи. Сквозь брезент было слышно, как он вызывает базу:
— «Байкал», я «Север-2», прием… Как слышите меня, «Байкал»? Прием… Да, слышу вас на троечку. Координаты точки сбора прежние. Погода? Давит немного, барометр падает. Ждем снег. Вас понял. Конец связи.
Лебедев сидел у догорающего костра, глядя на угли. Саня уже забрался в спальник, Ваня еще возился, развешивая промокшие портянки над теплом.
Вокруг стояла огромная, темная страна. Где-то в темноте хрустнула ветка, может, лось, а может, и хозяин тайги проверяет владения. Но страха не было. Было чувство глубокого удовлетворения от сделанной работы. Они нашли то, что искали. Они выдержали этот сезон.
Пашка достал телефон, включил его на секунду, просто чтобы посмотреть на заставку. Связи здесь, конечно, не было. С экрана на него смотрела улыбающаяся девушка с рыжими кудрями на фоне Исаакиевского собора.
«Скоро буду, Светик, — мысленно сказал он ей. — Еще три дня и дорога домой».
Он выключил телефон, чтобы сберечь заряд, и полез в палатку. Завтра предстояло много работы: описывать образцы, паковать тяжелые деревянные ящики, консервировать лагерь. Мир был прост, понятен и надежен, как геологический молоток. И никто из них не знал, что этот вечер, последний спокойный вечер в истории человечества.
Утро, как и предсказывал Ильич, обрушилось на тайгу тяжелым, чугунным холодом. Мир, еще вчера сырой и прелый, за ночь поседел. Мороз ударил резко, без предупреждения, сковав жидкую грязь зимника в каменную стиральную доску. А следом повалил снег, густой, плотный, скрывающий горизонт за белесой пеленой.
Пашка проснулся от того, что полог палатки провис под тяжестью снега и теперь лежал почти на лице. Спальник, несмотря на «экстремальную» маркировку, перестал греть еще под утро. Он выпростал руку, нашарил фонарик и глянул на часы. Семь ноль.
Снаружи раздался надсадный кашель. Саня пытался оживить ГТ-Т. Дизель чихал, давился холодным воздухом, выплевывал сизые клубы солярного дыма, но схватывать отказывался.
— Давай, родная, не дури, — слышался глухой голос механика сквозь брезент. — Эфиру ей, что ли, пшикнуть…
Наконец, с лязгом и ревом, перекрывающим шум ветра, мотор «газушки» заревел. Вибрация передалась земле, и даже в палатке задрожала кружка на ящике.
— Подъем, геология! — гаркнул Ваня Трушин, врываясь внутрь вместе с клубами морозного пара. — Зима пришла, грачи улетели, остались одни долбо… кхм, энтузиасты!
Сборы были быстрыми и нервными. Пальцы коченели, узлы на тентах не развязывались, приходилось рубить шнуры ножом. Тяжелые ящики с образцами, результат трех месяцев каторжного труда, грузили на корму тягача с особой осторожностью. Это была их валюта, их отчет, их билет в нормальную жизнь.
— Ну, с богом, — перекрестился Ильич, когда лагерь превратился в пустое пятно примятого снега с черным кострищем посередине. — По коням.
В кабине ГТ-Т было тесно и шумно, как внутри работающего отбойного молотка. Пахло соляркой, мазутом и немытыми телами. Саня сел за рычаги, Ильич занял место командира справа, а Пашка с Ваней втиснулись на заднюю лавку, заваленную спальниками и рюкзаками.
— Поехали! — махнул рукой Сидоров.
Тягач дернулся, лязгнул гусеницами и, взревев, пополз в горку. Снег летел в лобовое стекло, дворники едва справлялись, размазывая ледяную кашу. Но настроение у экипажа оказалось приподнятое. Это был путь домой. Первые два часа они действительно шутили. Кричали, чтобы перекрыть рев двигателя.
— Я сейчас бы душу продал за горячий душ! — орал Ваня, пытаясь закурить на ходу.
Тряска была такой, что сигарета плясала в зубах.
— А потом в кабак. Закажу себе стейк, вот такой толщины, с кровью! И водочки, запотевшей, в графинчике…
— А Маринка твоя как же? — смеялся Пашка, держась за поручень, чтобы не улететь головой в металлическую стойку. — Она тебе стейк из тебя же сделает, если пьяным придешь.
— Ой, Лебедь, ты скучный! Маринка поймет. Герой вернулся! Добытчик! Мы ж премию получим за эту точку, Ильич, скажи?
Сидоров, не оборачиваясь, показал большой палец. Он сидел, надев наушники радиостанции, и пытался что-то поймать в эфире.
ГТ-Т полз по зимнику, просеке, прорубленной сквозь тайгу десятилетия назад. Сейчас, под снегом, замерзшие колеи стали спасением. Летом здесь утонул бы танк, но мороз превратил болото в хайвей.
— Саня, жми! — подначивал Трушин. — Сто верст до базы, к вечеру должны быть, если фрикционы не сдохнут!
Вологодский только хмыкал, вцепившись в рычаги. Он чувствовал машину кожей. Правая гусеница немного запаздывала, тормозная лента проскальзывала, но пока было терпимо.
К обеду снегопад усилился. Тайга превратилась в черно-белую гравюру. Ели стояли, опустив лапы под тяжестью белых шапок. Видимость упала метров до пятидесяти.
— Ильич, что там с прогнозом? — крикнул Пашка, заметив, что начальник партии нервно крутит ручки настройки КВ-радиостанции «Ангара».
Сидоров снял один наушник. Лицо у него было озадаченное.
— Странно, — пробурчал он. — Эфир пустой. Вообще. Даже китаёзов нет.
— Может, антенна обледенела? — предположил Саня, не отрывая взгляда от дороги.
— Да нет, штырь чистый. И помех нет. Просто белый шум. Обычно на этой частоте метеорологи сидят, летуны переговариваются. А тут как вымерли.
— Выходной у них, — хохотнул Ваня. — Бухают все. День геолога… тьфу ты, какой сегодня праздник? День взятия Бастилии?
— День тишины, — буркнул Пашка.
Его почему-то кольнуло нехорошее предчувствие. Не то чтобы он был паникером, но тайга учит внимательности к деталям. Полная тишина в эфире — это неправильно.
— Ильич, а «Маяк»? Или новости какие?
— Пробовал. Шипит. Ладно, может, магнитная буря. Северное сияние ночью видели? Нет? А оно могло быть. Ионосферу перекорежило, вот связь и легла. Доедем до перевала, там вышка ретранслятора, может, прорвемся.
Они ехали еще три часа. Шутки постепенно иссякли. Однообразный гул мотора и бесконечное мелькание заснеженных деревьев вгоняли в транс. Пашка задремал, привалившись к рюкзаку.
Ему снилась Светка. Она стояла на кухне в его квартире и почему-то плакала, пытаясь собрать разбитую чашку. Осколки были острые, черные, и когда она брала их в руки, по пальцам текла не кровь, а черная нефть.
«Паша, ты не успел, — говорила она беззвучно. — Ты опять опоздал».
Он проснулся от резкого толчка. ГТ-Т встал. Двигатель заглох, и на кабину навалилась звенящая, ватная тишина.
— Приехали, — констатировал Саня. — Топливопровод, похоже, перемерз. Или фильтр забило парафином. Солярка-то летняя еще.
— Долго чинить? — спросил Ильич, растирая лицо руками.