— Интересно.

Мой напарник, протирая уже чистую стойку в двух метрах от нас, с явной, плохо скрываемой завистью бросал на меня взгляды. Ещё бы. Такая деваха, с фигурой из глянца, уделяет внимание не ему, опытному бармену, а мне, зелёному пацану.

Настя тихо вздохнула, поправила завязку своего бикини на шее. Её движения были чуть замедленными, плавными. Я уже научился определять это состояние. Лёгкая расслабленность, чуть расширенные зрачки, хотя здесь, на солнце, это было сложно заметить. Отрешённый взгляд. Либо она приняла что-то лёгкое, либо уже успела хорошо выпить до нашего разговора, либо и то, и другое вместе.

Желая как-то поддержать разговор, чтобы не выглядеть совсем уж невежливым, я спросил:

— А вам здесь нравится? На курорте?

Она небрежно дёрнула плечом, и её взгляд ушёл куда-то за мою спину, к морю.

— Неплохо. Не думала, что на Кубани может быть такое… подобие европейского курорта. Всё есть. Но…

Настя поглядела в сторону пляжа, как-то уж задумчиво.

— …Но скучно, — закончила она, проводя пальцем по запотевшему стеклу бокала. — Здесь всё такое… пластиковое. Даже пальмы, кажется, сделаны из лего.

Она посмотрела на меня, и в этом взгляде не было того высокомерия, что я видел у других. Скорее, усталость животного в очень дорогом зоопарке.

— А знаешь, почему я спросила про музыку? — вдруг спросила она, меняя тему. — Потому что здесь везде играет этот лаунж. «Тыц-тыц-тыц». С утра до ночи. Он выедает мозг. Хочется чего-то живого. Чтоб орало, чтоб гитары рвались. Ты понимаешь?

Я кивнул, вспоминая, как отец врубает Высоцкого в гараже так, что стены дрожат.

— Понимаю. Иногда хочется тишины. Или грома.

— Грома… — она словно попробовала слово на вкус. — Да. Грома было бы хорошо. Чтобы смыло всю эту пудру.

Настя замолчала, наблюдая, как я принялся нарезать лайм. Я старался делать это красиво. Тонкий нож скользил сквозь зеленую кожуру без усилий. Сок брызгал на лед. Это была моя маленькая магия, единственное, что я контролировал в этом хаосе.

— У тебя красивые руки, — вдруг проговорила она.

Не кокетливо, а просто констатируя факт.

— Длинные пальцы. Ты бы мог играть на пианино. Или воровать кошельки.

Я чуть не выронил нож. Виктор рядом поперхнулся воздухом.

— Я только смешиваю, — буркнул я, чувствуя, как краснеют уши.

— Жаль, — грустно улыбнулась она. — Воровать кошельки здесь было бы прибыльнее.

В этот момент её телефон, лежащий на стойке, последняя модель айфона в чехле из кожи крокодила, завибрировал. На экране высветилось: «Петя (Котик)». Лицо Насти мгновенно изменилось, снова надевая маску безразличной куклы. Она сбросила вызов.

В этот момент с главной сцены грянули мощные аккорды заводной поп-мелодии и раздался усиленный микрофоном голос конферансье:

— Дамы и господа! «Зелёный рай» приветствует восходящую звезду российской эстрады, МАРИНУ БРИ!

Над бассейном взметнулись в небо струи фонтанов, синхронизированные со светом, и началось шоу.

Огромные сабвуферы, выстроенные стеной по краям сцены, выплюнули первый бас. Он был настолько мощным, что я почувствовал его не ушами, а грудной клеткой. Мраморная столешница завибрировала под моими локтями, звякнули бокалы на сушилке, а в животе возникло неприятное, дрожащее чувство, будто внутренности решили поменяться местами.

Свет прожекторов сорвался с цепи, начав полосовать толпу безумными лазерными лучами, и Марина Бри, в сияющем, словно рыбья чешуя, серебристом комбинезоне, выскочила на авансцену.

— Привет, «Зелёный рай»! — взвизгнула она в микрофон, и её голос, усиленный киловаттами звука, ударил по перепонкам. — Вы готовы оттянуться?

Толпа взревела. Заиграл примитивный, но цепкий бит, от которого ноги сами начинали дёргаться, и Марина запела свой главный хит этого лета, доносившийся из каждого утюга:

«Мой папик — банкомат, я трачу всё подряд,

В ЦУМе солд-аут, летим в Эмираты,

Кредитка без лимита, это моя награда!

Он хочет любви, а я хочу „Prada“,

Не надо слов, малыш, мне это не надо…»

Песня была глупой, липкой и идеально подходила этому месту. Она была гимном всего того, что происходило здесь, за высоким белым забором. Люди в бассейне вскинули руки, разбрызгивая воду. Кто-то на VIP-ложе уже открывал шампанское, поливая им танцующих внизу.

В этот миг Настя, всё это время покачивавшаяся на барном стуле в такт басам, слегка подалась вперёд. Её глаза, мутные и расфокусированные, остановились на мне. Она поманила меня пальцем, требовательно, как хозяйка манит нашкодившего щенка.

Я перегнулся через широкую стойку, стараясь перекричать грохот музыки:

— Не слышу! Повторите!

Настя приблизилась. Я думал, она хочет сделать дозаказ или что-нибудь другое, поэтому рефлекторно подставил ухо поближе к её губам. И тут же отпрянул, врезавшись поясницей в заднюю станцию бара.

Меня словно током ударило. Мокрой, горячей мочки уха коснулся её влажный язык. Она провела им медленно, снизу вверх, с каким-то пугающим, животным сладострастием.

Я вытаращил глаза, глядя на неё с изумлением и лёгкой опаской. Сердце беспокойно заколотилось. Настя же лишь откинулась назад, сделала большой глоток своего «Розового фламинго» и довольно, по-кошачьи сощурилась. Зрачки у неё были расширены настолько, что почти скрыли карий цвет радужки. Она явно находилась под действием чего-то более тяжёлого, чем просто алкоголь.

— Хочешь потрогать мою грудь? — вдруг поинтересовалась она.

Голос прозвучал на удивление чётко, прорезавшись сквозь визг Марины Бри о «бриллиантах в три карата».

«Чёрт!» — подумалось мне.

Она положила ладонь на свою левую грудь, едва прикрытую треугольником дорогой ткани, и чуть сжала её.

Я быстро, панически огляделся по сторонам. Артём на другом конце бара пробивал чек, яростно тыкая пальцем в монитор. Виктор, стоя спиной, смешивал очередной «Лонг-Айленд». Никто ничего не видел.

— Так хочешь или нет? — продолжала настаивать девушка, и в её голосе появились капризные, злые нотки. — Натуральная. Тройка. Петя за неё пятьсот тысяч отдал.

«Натуральная, за пятьсот тысяч?»

Скажу честно, это не было чем-то из ряда вон выходящим. Точнее, лично со мной такое происходило впервые, я всё-таки был здесь новеньким. Но в курилке, за корпусами, где мы прятались от начальства, старшие товарищи рассказывали такое, от чего уши вяли.

Здесь, в этом закрытом мире, стирались границы дозволенного. Персонал для гостей был чем-то вроде одушевлённых игрушек, функции которых не ограничивались подачей полотенец.

Я вспомнил историю про Пашку, официанта из рыбного ресторана. Высокий, статный парень, он приглянулся жене одного угольного магната. Та, будучи подшофе, прямо за ужином, пока муж отошёл отлить, сунула ему в карман фартука ключ-карту от бунгало и шепнула номер. Пашка, дурак, пошёл. Думал, приключение, чаевые, сладкая жизнь. Через час его вывели через чёрный ход с разбитым лицом и сломанным носом. Охрана магната перехватила его на выходе. Официальная версия, попытка кражи часов. Пашку уволили без выходного пособия, и ему ещё повезло, что на него не завели уголовное дело. Он потом месяц лежал в районной больнице, а мы скидывались ему на лекарства.

Был ещё случай с Игорем, инструктором по вейкбордингу. Его «сняла» компания весёлых дам бальзаковского возраста, праздновавших развод одной из подруг. Игорь вернулся через два дня, зелёный, с трясущимися руками. Говорил, что его заставляли делать такое, что он теперь на женщин смотреть не может. Денег ему дали, много, но он через неделю уволился и уехал домой, в Сызрань. Психика не выдержала.

А чаще всего к молодым парням вроде меня клеились именно такие, богатые, ухоженные, но старухи, обвешанные золотом, с кожей, натянутой на череп так, что глаза не закрывались. Они искали «свежую кровь», покупали ласку за деньги, думая, что всё в этом мире продаётся. От их приторных духов и дряблых рук с дорогими кольцами хотелось лезть на стену.

Но Настя… Настя была другой. Молодая, красивая той самой глянцевой, порочной красотой. В любой другой ситуации, окажись мы в клубе Краснодара или на набережной Геленджика, я бы, наверное, душу продал за такое предложение. Запретный плод был сладок, и гормоны в восемнадцать лет били в набат.

Однако страх потерять это место, страх перед тем самым Петей с его бычьим взглядом, и перед вездесущей службой безопасности оказался сильнее. Я видел камеры. Черные глазки объективов смотрели на нас с каждого угла навеса.

— Так как?

Настя почти полностью легла грудью на стойку. Её мягкая плоть расплылась по холодному камню, бретелька сползла с плеча.

— Ну же, мальчик… — прошептала она.

Я отрицательно замотал головой, отступая на шаг назад, к раковинам.

— Нет. Извините. Нельзя.

Её лицо мгновенно изменилось. Расслабленная, похотливая маска сползла, уступив место детской, злой обиде. Брови сошлись на переносице, губы скривились. Она явно не привыкла слышать слово «нет». Особенно здесь. Особенно от обслуги, от «мебели».

— Ты что, импотент? — громко, так, что перекрыло даже музыку, крикнула она.

В этот момент музыка, казалось, стала ещё громче, достигнув пика крещендо, а следом раздались резкие, сухие хлопки.

Тра-та-та-та. Пауза. Тра-та-та. Следом что-то громко хлопнуло, будто взорвалась огромная шутиха. Народ у бассейна и перед сценой восторженно заорал. Все решили, что это часть шоу. Фейерверк средь бела дня? Почему бы и нет, за такие-то деньги.

Настя всё ещё смотрела на меня, пытаясь своим затуманенным мозгом переварить отказ, когда краем глаза я заметил движение справа. Виктор.

Он не просто подошёл, он подлетел ко мне, опрокинув по пути банку с трубочками. Лицо его было белым, как мел, а глаза вытаращены так, что казалось, сейчас выпадут из орбит. Он схватил меня за плечо, больно впиваясь пальцами, и принялся что-то орать прямо в лицо, брызгая слюной. Губы его шевелились, но я не слышал.

— Что? — крикнул я, стряхивая его руку. — Витёк, ты чего?!

Музыка всё ещё долбила, но сквозь неё теперь отчётливо прорывались эти странные, сухие щелчки.

— Стреляют! — наконец прорвался его голос сквозь басы.

Он сорвался на фальцет.

— Стреляют, дурак!

— Что? Кто?

— Там стреляют! Ложись!

Я тупо смотрел на него. Мозг отказывался воспринимать информацию. Какая стрельба? Это курорт. Здесь охрана на входе проверяет даже пачки сигарет. Здесь покой и нега. Здесь Марина Бри поёт про «Праду».

Но звуки изменились. Теперь, когда я прислушался, я понял — это не петарды. Петарды хлопают весело, гулко. А этот звук был злым, металлическим, хлестким. Так звучит кнут пастуха, когда рассекает воздух. Или как рвётся плотная ткань.

Тра-та-та-та-та-та! Длинная очередь.

Я медленно повернул голову в сторону зала под открытым небом. Посетители бара по-прежнему сидели, недоуменно крутя головами. Кто-то улыбался, кто-то поднимал телефоны, чтобы снять концерт.

Настя, забыв про свою обиду, снова опёрлась на локти, переводя мутный взгляд с меня в сторону сцены.

В этот миг музыка оборвалась. Резко, с противным скрежетом, будто кто-то выдернул шнур из усилителя. На секунду повисла звенящая тишина, в которой эхом разнёсся далёкий женский визг.

Марина Бри, стоявшая на краю сцены в позе победительницы, вдруг странно дёрнулась. Она согнулась пополам, словно её ударили под дых невидимым кулаком. Микрофон выпал из рук, с глухим стуком ударившись о настил сцены. Она схватилась обеими руками за свой серебристый живот. Сквозь пальцы, прямо по сверкающим пайеткам, хлынуло что-то тёмное, густое. Она сделала шаг назад, пошатнулась и рухнула плашмя, лицом вниз.

Толпа замерла. Это длилось, наверное, долю секунды. Единый вдох тысячи человек. А потом начался ад.

Народ, словно единый организм, дёрнулся. Волна паники прошла по рядам, как цунами. Люди побежали. Они не знали куда, просто прочь от сцены, прочь от этого страшного звука. Хаос разверзся мгновенно.

Сквозь проёмы бара, поверх голов обезумевшей толпы, я увидел их. Вдали, у центрального входа на пляжную зону, там, где была декоративная арка из живых цветов, двигались фигуры. Их было человек шесть, может, восемь. Они шли не бегом, а быстрым, уверенным шагом. Слаженно, веером. Они носили пятнистый камуфляж, выцветший, пыльный, совершенно не похожий на щегольскую черную форму нашей охраны. Лиц не было видно. Чёрные балаклавы с прорезями для глаз. Никаких нашивок, никаких знаков различия. Просто безликая смерть.

В руках у них плясали короткие стволы автоматов. Вспышки огня на дульных срезах казались бледными при ярком солнечном свете. Я видел всё как в замедленной съёмке. Время стало тягучим, вязким, как сироп «Гренадин».

Вот бассейн. Вода в нём бурлила от тел, пытающихся выбраться на бортик. Один из боевиков, не останавливаясь, дал короткую очередь по воде. Фонтанчики брызг взметнулись вверх дорожкой, пересекая голубую гладь. Вода вокруг грузного мужчины, который только что пытался подсадить ребёнка на бортик, мгновенно окрасилась розовым, а потом густо-красным. Он медленно, как поплавок, начал оседать вниз, а ребёнок пронзительно закричал.

Вот водные горки «Black Anaconda». Из чёрной трубы вылетел парень на ватрушке. Он хохотал, раскинув руки, ещё не зная, что внизу уже не смеются. Он плюхнулся в приёмный бассейн, подняв тучу брызг. Боевик, проходя мимо, просто повёл стволом. Парень дёрнулся. Его голова запрокинулась назад, и он, так и не встав с ватрушки, медленно поплыл по течению искусственной реки.

Вот зона шезлонгов. Те, кто был дальше, ещё не поняли. Девушка в шляпе приподнялась на локте, глядя на бегущих. Пуля ударила в стойку зонтика над ней, перебив деревянную ножку. Тяжёлый купол рухнул, накрыв её. Соседний шезлонг перевернулся. Парень вскочил, пытаясь бежать, но очередь срезала его на взлёте. Он упал, запутавшись ногами в пляжном полотенце с логотипом «ЗР».

Они стреляли во всё, что движется. Методично. Без криков, без команд. Просто зачищали сектор.