Турбулентность от его пролета тряхнула нас так, что в грузовом отсеке что-то с грохотом упало.

— Параметры двигателей в норме! — доложил бортинженер, хотя голос его дрожал. — Температура газов растет!

— Хрен тебе, ящерица, — прорычал Пчёлкин, вцепившись в штурвал до белых костяшек. — У нас четыре движка по двенадцать тонн тяги! Попробуй догони!

Ил-76 ревел, набирая скорость. Дракон сделал боевой разворот, удивительно грациозный для такой туши, но тягаться с реактивной авиацией в горизонте он не мог. Мы отрывались.

— Борттехник, что в грузовой? — спросил я, вытирая пот со лба.

— Пассажиры в панике, жена Васильича в обмороке. Полковник орет, требует оружие, хочет стрелять!

— Успокоить! Сказать, что попали в зону грозовой активности! Никого к окнам не пускать!

— Легко сказать.

Мы летели над долиной. Дракон отстал, превратившись в точку, но внизу открылись новые чудеса. Замок, который мы видели издалека, теперь был прямо под нами. Он вырастал из скалы, словно ее естественное продолжение. Высокие шпили, соединенные ажурными мостами. И никакой грязи, никакого средневекового смрада. Белый камень, синие крыши. Вокруг замка, на террасах, цвели сады таких цветов, которых я в жизни не видел. Неон-розовые, кислотно-салатовые.

— Дайте оптику, быстро! — протянул я руку, не отрывая взгляда от приближающегося замка.

— Опять?

— Быстрее!

Штурман вложил мне в ладонь тяжелый бинокль. Я прижал окуляры к глазам, подкручивая фокус. Картинка дрожала от вибрации двигателей, но то, что я увидел, заставило меня забыть, как дышать.

На одной из террас, выложенной белым мрамором, среди этих невозможных цветов, стояла девушка. Она была так близко, что мне казалось, я могу дотянуться до неё рукой. Ветер, поднятый нашим гигантом, трепал полы её длинного одеяния, платья глубокого изумрудного цвета, расшитого золотом, с длинными рукавами, какие носили боярыни в старину или принцессы в сказках.

Но не одежда поразила меня. Её красота была… болезненной, ослепительной. Бледная кожа, словно фарфор, темные волосы, ниспадающие водопадом до пояса, и тонкие, аристократические черты лица, полные какого-то неземного благородства.

Скажу сразу, вспоминая сейчас, скорее всего, многие детали я дорисовал, так как мы находились на расстоянии. Хотя у меня тогда в руках и находился мощный бинокль, но возможно воображение закончило картину. А может и нет, кто его знает. Если в этом мире водились драконы, так почему бы там не быть волшебству, которое помогло мне увидеть всё чётко.

Она не испугалась рева двигателей. Она медленно подняла голову.

В бинокль я увидел её глаза. Огромные, фиолетовые, как грозовое небо. На мгновение, всего на долю секунды, наши взгляды встретились. Я, уставший русский мужик в потной летной куртке, несущийся на железной птице сквозь чужое небо. И она, хозяйка этого замка.

Кто она была? Принцесса, запертая в башне? Могущественная волшебница, вышедшая посмотреть на странных гостей? Или чья-то жена, тоскующая в золотой клетке?

В её взгляде я прочел не страх, а безмерное удивление и… надежду? Она сделала шаг к краю перил, протянув руку в нашу сторону, словно умоляла забрать её с собой, или, наоборот, пыталась остановить нас, предупредить о чем-то.

— Господи, какая красивая… — выдохнул я, опуская бинокль, потому что глаза заслезились от напряжения. — Таких просто не бывает.

Сердце защемило острой, пронзительной тоской. Я почувствовал себя чудовищем, вторгающимся в рай.

— Саныч, смотри на реку! — позвал штурман. — Там… корабли.

— Какие ещё, к чёрту, корабли, — отозвался я, всё ещё находясь под впечатлением от увиденного.

По широкой реке шли суда. Но у них не было парусов. Над палубами вращались какие-то хрустальные сферы, испускающие свечение, и корабли шли против течения без вёсел.

— Это не прошлое, — тихо сказал Пчёлкин. — Это вообще не Земля. География другая. Физика… вы видели, как этот ящер махал крыльями? При такой массе он должен был упасть. Тут гравитация другая, или воздух плотнее.

— Топливо, командир, — напомнил Сергеев. — Мы жжем керосин. Если это не Земля, где мы будем садиться? На поляну к эльфам? У нас стойки шасси уйдут в грунт, и мы скапотируем. Взорвемся к чертям.

Это был отрезвляющий момент. Красота красотой, но 170 тонн металла и живых людей нужно было куда-то девать.

— Ищем вход! — скомандовал я. — Мы вошли через облако-аномалию. Значит, выход должен быть таким же. Штурман, смотри в оба! Любая странность, любой туман, любое искажение воздуха!

Мы наматывали круги над этим невозможным миром уже десять минут. Горючее таяло. Надежда тоже.

— Слева, курс 270! — заорал Петров. — Вижу марево! Похоже на вихрь, висит прямо над озером!

Я посмотрел влево. Действительно, над зеркальной гладью огромного озера висело облако, но оно не плыло по ветру, а вращалось вокруг своей оси, напоминая гигантскую воронку, положенную на бок. Внутри него вспыхивали молнии.

— Выглядит хреново, командир, — сказал Пчёлкин. — Если это смерч, нас разломает.

— А у нас есть выбор? Садиться на скалы к драконам?

Я перевел Ил в набор высоты, разворачиваясь на эту воронку.

— Всем пристегнуться! Экипаж, полная готовность! Приготовиться к сильной болтанке. Возможно, разгерметизация.

Мы неслись на это вращающееся облако. Оно пульсировало, меняя цвет с серого на тот самый, фиолетово-чернильный.

— Срань какая-то! — пробормотал я, чувствуя, как дрожат руки. — Господи, если ты есть, вытащи нас к нормальным плохим дорогам и дуракам, только не это всё!

Удар.

На этот раз было ощущение, что мы врезались в воду. Самолет затрещал. Стекло кабины покрылось сеткой электрических разрядов. Огни Святого Эльма плясали прямо перед моим лицом. Гул двигателей изменился на визг. Меня вдавило в кресло с такой силой, что потемнело в глазах. Перегрузка 3, 4… Мы падали или взлетали? Понять было невозможно. Пространство вокруг вывернулось наизнанку. Я слышал крики экипажа, но они звучали как будто замедленно, с диким эхо.

Ревя двигателями, наш громадный Ил-76 устремился вперед, входя в облако, пронзая его насквозь. И вот, пройдя сквозь плотную пелену, мы оказались… над привычными равнинами. Внизу простирались знакомые нам поля и селения. Я облегченно выдохнул.

И вдруг, тишина. Вернее, ровный, привычный гул Д-30КП. Тряска исчезла.

За бортом была серая, унылая, родная облачность. Дождь барабанил по стеклу. Обычный дождь, вода, а не магические искры.

— Компас! — выдохнул штурман. — Компас стоит! Курс 185!

— Радиовысотомер работает! Высота семь тысяч!

— РСБН захватил маяк! — дрожал от счастья голос радиста. — Слышу Варшаву-Контроль! В эфире польская речь и английский! Саныч, мы дома! Твою мать, мы дома!

Пчёлкин трясущимися руками пытался достать сигарету, но пачка выпала у него из рук. Он посмотрел на меня безумными глазами. Лицо у него было серое, как пепел.

— Саныч… мы же там были… минут пятнадцать, да?

Я посмотрел на бортовые часы.

— По часам полета прошло три минуты с момента входа в первое облако, — хрипло сказал я. — Всего три минуты.

— Но мы же сожгли тонну керосина! — вмешался бортинженер Сергеев, тыча пальцем в расходомер. — Посмотрите на остаток! У меня минус полторы тонны от расчетного! Куда они делись за три минуты?!

Мы переглянулись. Это было единственное материальное доказательство. Топливо. Его не было. Мы действительно маневрировали там, уходя от дракона, снижаясь и набирая высоту.

Весь полет до Ростова мы молчали, каждый размышляя о случившемся. Что это было? Временной или пространственный сдвиг? Или мы действительно пересекли границу между измерениями? Вопросов имелось больше, чем ответов.

Ростов встретил нас низкой облачностью и разбитой рулежкой. Когда колеса коснулись бетона и мы покатились к стоянке, в кабине стояла гробовая тишина. Никто не шутил про «Волги» и ларьки.

Мы зарулили, выключили двигатели. Гул стих, уступая место тикам остывающего металла.

— Командир, что писать в бортжурнале? — тихо спросил Петров. — И в полетном листе? Причина перерасхода топлива?

Я снял гарнитуру и потер лицо ладонями.

— Напишешь: «Встречный ветер неустойчивого направления, обход грозового фронта».

— А если расшифруют «черный ящик»? МСРП (магнитный самописец)? — спросил Пчёлкин. — Там же записаны все параметры. Рули, высоты, обороты… Наши маневры… Они решат, что мы тут пьяные высший пилотаж крутили.

— Пленку засветить, — жестко сказал я. — Или размагнитить. Сбой оборудования.

— А пассажиры? Полковник видел дракона.

— Полковник пил спирт с момента взлета, — отрезал я. — Ему привиделось. Белочка. Его жена в обмороке, а дети… Никто нам не поверит, мужики. Нас спишут в дурку. Вы хотите летать? Или хотите в психушку и без пенсии?

— Летать, — хором выдохнули все.

— Тогда молчать. Мы видели грозу. Сильную, необычную грозу. Всё.

Мы вышли из самолета на влажный ростовский воздух. Техник на земле удивленно посмотрел на нос самолета.

— Товарищ командир, вы где летали? Птицу поймали?

— А что такое? — с подозрением поинтересовался я.

— Да вон, — указал он подбородком.

Я подошел ближе. На обтекателе радиолокатора, прямо по центру, был глубокий, рваный след. Словно от гигантского когтя. А в трещине застряла чешуйка. Размером с тарелку. Золотисто-багровая. Она медленно тускнела на глазах, превращаясь в серую пыль, пока я на неё смотрел. Через секунду ветер сдул этот серый порошок, и осталась только царапина.

— Птицу, — кивнул я, чувствуя, как дрожат колени. — Большую, сука, птицу.

Одно я знаю точно, часть меня осталась там, в том небе.

После того полета моя жизнь потекла своим чередом. Грязным, трудным, земным чередом 90-х. Безденежье, развал армии, увольнение в запас, попытки торговать на рынке, инфаркт… Я жил как все, тянул лямку. Но по ночам, когда жена засыпала рядом, я лежал и смотрел в потолок, вспоминая тот фиолетовый блеск в глазах незнакомки.

Я тосковал. Тосковал по тому, чего у меня никогда не было, но что, как оказалось, существует где-то совсем рядом, за тонкой пеленой облаков. Мы все мечтаем о чуде, но когда чудо случается, мы в страхе жмем на газ, убегая обратно в свою привычную серость. Я сожалел. Господи, как же я сожалел!

Я жалел, что мы нашли выход. Жалел, что не посадил самолет на ту зеленую поляну, пусть даже сломав шасси. Жалел, что не остался в том мире, где драконы парят над замками, а реки текут бирюзой.

Та дверь в сказку закрылась навсегда. Красавица на террасе, волшебный лес, исполинский дракон, всё это растаяло, как дым. Мне осталась только память и щемящее чувство потери. Потери дома, который я нашел на три минуты и тут же потерял навсегда.

А вы говорите, сказок не бывает… Бывают. Просто мы разучились в них оставаться.

***

Из Личных Хроник Магистра Элдора из Дома Лумар, Верховного Толкователя Небесных Знамений и Хранителя Звёздных Скрижалей.

Записано в час Ночной Совы.

День Лазурного Ветра, 17-й месяц Тишины, год 12 307 от Основания Элиона.

Утро этого дня не предвещало ничего, кроме привычной рутины. Я провел первые часы рассвета в Северной Башне, калибруя линзы главного телескопа. Эфирные потоки были спокойны, лей-линии, пронизывающие наш мир, гудели тихо и ровно, словно сытые мурианске коты. Солнце Элиона, наше великое Золотое Око, лениво поднималось над пиками Хребта Молчания, окрашивая снежные шапки в цвет молодой крови.

Лорд Кайран ещё с вечера приказал готовить охоту на небесных скатов в долине, а леди Лирэль, как обычно, ушла в свои висячие сады, чтобы петь утренние гимны цветам-крикунам. Мир был неизменен, застывший в своем вечном, благословенном равновесии.

Но в полдень, когда солнце коснулось вершины Зеркальной Иглы, ткань реальности дрогнула.

Я почувствовал это не ушами, а костями. Глубокая, тошнотворная вибрация прошла по полу обсерватории. Пыль на столах разом поднялась. Мои астролябии жалобно зазвенели. Это не было похоже на магический всплеск. Магия звучит как звон струны или треск огня. Это был гул. Грохот, чуждый нашему миру. Грохот металла, разрывающего воздух грубой силой, без капли изящества левитации.

Я бросился к балкону. Над Лесом Стражей, там, где небо обычно девственно чисто, возникло искажение. Воздух скручивался в спирали, выплевывая клубы серого пара, и из этой раны в пространстве вывалился Он.

Это был колоссальный конструкт. Я видел небесных китов Моря Туманов, видел боевые баржи Империи Заката, но этот объект превосходил их своей чужеродностью. Его корпус, гладкий, лишенный чешуи или рун защиты, блестел мертвенным серо-белым светом, подобно полированному клыку великана. У него имелись крылья, неподвижные, жесткие, торчащие из верхней части туловища, словно у распятой птицы, но они не махали.

Как оно держится в воздухе! — пронеслась паническая мысль. — Без взмаха, без видимых кристаллов антигравитации?»

Под его крыльями висели четыре громоздкие бочки, из которых вырывался невидимый жар, искажающий воздух позади, и тянулись длинные, грязные хвосты черной копоти.

— Оно горит! — прошептал я, хватаясь за перила. — Оно падает!

Но оно не падало. Оно ревело. Этот звук оказался ужасен. Монотонный, сверлящий вой тысячи демонов, запертых в железные трубы. Он давил на уши, заставляя вибрировать даже каменную кладку замка. Стражи на стенах побросали копья, закрывая головы руками. Птицы в лесу замертво падали с веток от разрыва сердца.

Ковчег шел низко, преступно низко для такого гиганта. Он двигался с пугающей скоростью, рассекая облака не магией, а одной лишь тупой, яростной инерцией. На его высоком хвосте я успел заметить странный символ, красную звезду, очерченную белым. Знак неизвестного Дома? Или метка проклятия?

И тут тень накрыла долину. С Пика Ветров сорвался Валдрун, наш старейший Дракон Хранитель. Его чешуя, золото с багрянцем, сверкала на солнце. Валдрун был огромен, он был гордостью Лорда Кайрана, но рядом с пришельцем даже он казался… уязвимым.