Другая земля.
С тех событий прошло уже почти тридцать лет. У меня седая голова, больные суставы и внуки, которые уткнулись в свои смартфоны. Но я до сих пор, закрывая глаза, вижу тот день так ясно, будто он был вчера.
Вот скажите, вы верите в сказку? Не спешите усмехаться и крутить пальцем у виска. Я тоже не верил. Я был советским офицером, членом КПСС, материалистом до мозга костей. Для меня небо было формулой подъемной силы, а земля, навигационными ориентирами. Но скажите мне, вы когда-нибудь видели сказку своими глазами? Не в кино, не в книжке с картинками, а вживую, через стекло кабины военно-транспортного самолета?
А вот я видел. И эта память, моё благословение и моё проклятие.
Я вспоминаю тот день, и память услужливо подсовывает не только картинку, но и запахи. Запах керосина, разогретого бетона, дешевых немецких сигарет и той особой, ни с чем не сравнимой затхлости, что живет в обшивке старых военно-транспортных бортов. Было 15 мая 1994 года. Гросс-Дёльн, Германия. Аэродром, который мы покидали, казался вымершим гигантом, с которого сдирали мясо, оставляя лишь голые кости бетонки.
Наш Ил-76 МД, бортовой «780-й», стоял на стоянке, тяжело просев на шасси. Мы были перегружены. Это знали все, но в слух не произносили. Официально, вывозим имущество полка и личный состав. Неофициально, в грузовой кабине, зажатые между контейнерами с ЗИПами и парашютными укладками, стояли чьи-то «Мерседесы» и «Опели», купленные за бесценок, коробки с видеомагнитофонами, сервизы и, кажется, даже пианино замполита. Мы вывозили всё, что могли унести, словно мародеры, покидающие богатый дом перед пожаром.
Экипаж, шестеро усталых мужиков, которым осточертела неопределенность. Я, Александр «Саныч» Волков, командир корабля. Справа от меня, помощник командира (второй пилот) Витя Пчёлкин, молодой, злой на жизнь, вечно с красными от недосыпа глазами. В «аквариуме», стеклянной кабине внизу, возился с картами штурман Петров, наш «мозг», способный проложить курс даже по пачке «Беломора». За спиной, у пульта с бесконечными циферблатами, царствовал бортинженер Сергеев, человек-флегма. Бортрадист Токарев и борттехник Сидоров, отвечающий за погрузку и десантное оборудование, уже заканчивали проверку герметизации люков.
— Саныч, центровка предельная, но в допуске.
Голос Сидорова в интеркоме звучал с характерным треском.
— Если тот полкан ещё хоть ящик тушенки притащит, мы от полосы не оторвемся. Будем до самого Берлина бетон шлифовать.
— Принял, Петрович. Гнать всех в шею. Люки задраить, — скомандовал я, щелкая тумблерами проверки систем.
В кабине стоял привычный гул преобразователей. Стрелки приборов дрогнули и ожили.
— Экипаж, карта контрольных проверок перед запуском.
Мой голос звучал спокойно, хотя на душе скребли кошки. Возвращение в Ростов-на-Дону не сулило ничего, кроме нищеты, разборок и вида на разруху. Здесь мы были чужими, там станем «нахлебниками».
— Запуск первого, — доложил Сергеев.
Свист турбины перерос в мощный, низкочастотный вой, от которого мелко завибрировал пол под ногами. Ил-76 просыпался. Огромная, надежная машина, рабочая лошадка умирающей империи. В грузовой кабине, на откидных сиденьях вдоль бортов, притихли пассажиры, офицер с женой и детьми. Они сидели на узлах, укутанные в куртки, глядя на тусклый свет плафонов. Для них этот гул был звуком надежды, для нас, просто работой.
Набрав высоту, мы оказались в открытом небе. Погода была отличной, видимость хорошая. Я, как командир корабля, внимательно следил за показаниями приборов и работой двигателей. Всё шло штатно, как и предполагалось изначально. Мы болтали друг с другом на различные темы.
— Проклятый «меченый»… — процедил сквозь зубы Пчёлкин, с ненавистью глядя на проплывающие внизу немецкие аккуратные домики. — Иуда. Продал страну за красивые улыбки Тэтчер и похлопывание по плечу от Рейгана. Подвесить бы его за одно место на кремлевской стене, чтобы вороны клевали…
В кабине повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь гулом турбин. Тема была больной, как открытая рана. Мы, элита Военно-Воздушных сил, чувствовали себя не победителями, возвращающимися домой, а побитыми псами, которых хозяин выгнал из будки на мороз.
— Ты думаешь, Ельцин лучше? — горько усмехнулся Токарев. — Один начал, другой продолжил. А в итоге — общее горе. Страну, которую боялся весь мир, сейчас по кускам растаскивают. И мы, элита, везе́м в трюмах не знамя победы, а чьи-то «Мерседесы» и сервизы. Позорище.
— Отставить политзанятия, — буркнул я, хотя у самого внутри всё кипело.
Перед моим мысленным взором встал наш гарнизон. Три года жизни. Место стабильности, который мы сейчас бросали. Мы уходили не просто из Германии. Мы уходили из Истории. Нас вышвыривали спешно, унизительно. Офицеры грузили скарб в контейнеры, жены плакали, понимая, что едут в никуда. Там, на Родине, нас никто не ждал. Там царили бандитизм, рэкет, пустые прилавки и ваучеры, которыми можно было только подтереться.
Союз нерушимый… Какой там, к черту, нерушимый. Расыпался карточный домик.
— А ведь какая страна была, Саныч, — вдруг тихо, с надрывом сказал штурман Петров, откладывая линейку. — Мы полмира держали. Нас боялись и уважали. А теперь? «Вывод войск». Это не вывод, это бегство. Мы сдаем позиции без боя. Наши отцы Берлин брали, кровью умывались, а эти двое… Один пятнистый демагог начал перестройку, которая переросла в перестрелку, а второй, «царь Борис», подписал приговор в Беловежской пуще. Три мужика собрались, сообразили на троих и расчерк росчерком пера убили Империю. Предатели. Оба предатели. Гореть им в аду вечно.
— В Ростове говорят, зарплату задерживают по три месяца, — подлил масла в огонь бортинженер. — Пайки не выдают. Керосина нет. Станем сидеть на бетоне, самолеты ржаветь будут, а мы, спиваться.
— Зато демократия, — сплюнул Пчёлкин. — Свобода, блдь. Свобода сдохнуть под забором.
Я сжал штурвал так, что побелели костяшки. Злость душила. Злость на политиков, на генералов-лизоблюдов, на собственное бессилие. Мы были воинами, у нас в руках была грозная боевая машина, но мы ничего не могли изменить. Мы просто выполняли приказ. Везли барахло и сломанные судьбы на восток, оставляя за спиной Европу, которая смотрела нам вслед с презрительным облегчением.
— Эшелон девять тысяч шестьсот, — монотонно бубнил Петров снизу. — Ветер встречно-боковой, десять метров. Сносит, зараза. Коррекцию ввел.
— Топливная система в норме, расход по графику, — отозвался Сергеев.
Я откинулся в кресле, позволяя автопилоту делать свою работу, но рук со штурвала не убирал. Привычка. Небо было стерильно синим, до боли в глазах.
— Слышали, что в 16-й воздушной говорят? — вдруг ожил в наушниках голос радиста Токарева. — Говорят, в Союзе ваучеры какие-то меняют на «Волги». Брешут?
— На «Волги»… — хмыкнул Пчёлкин, давя окурок в пепельнице. — На бутылку паленой водки тебе их поменяют. Страну растаскивают, а мы тут керосин жжем, везем барахло генеральское. Саныч, вот ты веришь, что нам квартиры дадут в Ростове?
— Мне бы, Витя, до пенсии дотянуть, а там хоть в землянке, — ответил я, сканируя приборную доску.
Авиагоризонт, вариометр, указатель скорости, всё стояло как влитое.
— А я бы в бизнес пошел, — мечтательно протянул Сидоров. — Ларёк открыть. Жвачка, спирт «Рояль», сникерсы. Уважаемый человек.
— Ты сначала этот летающий сарай до полосы доведи, бизнесмен хренов, — буркнул штурман. — Подходим к границе зоны ответственности Варшавы. Сейчас поляки начнут на своем английском цокать, хрен разберешь.
— Высота 8000 метров, курс 180 градусов, — доложил штурман Петров, дымя сигаретой.
Моё внимание вновь сосредоточилось на полёте.
— Принято, — кивнул я, продолжая изучать горизонт.
Впереди по курсу выросла стена облачности. Странная, скажу вам, это была облачность. Слоистая, плотная, с каким-то неестественным фиолетовым отливом по краям, словно синяк на теле неба.
— «Гроза» ничего не дает, засветок нет, — озадаченно произнес Петров. — Чисто, как в аптеке. Но визуально, сплошная стена.
— Обходим? — дернулась рука Пчёлкина к РУДам (рычагам управления двигателями).
— Топлива в обрез на круголя, — возразил Сергеев. — Идем насквозь, по эшелону. Включаю обогрев ПВД.
Как только нос Ила пропорол белую вату, самолет тряхнуло так, словно мы налетели на бетонный блок. Штурвал вырвало из рук, автопилот жалобно пискнул и отключился.
— Держи! — заорал я, хватаясь за «рога» обеими руками. — Витя, помогай!
— Крен левый пятнадцать! Тангаж растет! — орал Петров.
Стрелки приборов сошли с ума. Авиагоризонты завалились, вариометр показывал то набор, то падение с дикой скоростью. Радиовысотомер крутился волчком. В ушах заложило, как при резком снижении, хотя высотомер барометрический показывал стабильные 9600.
— Навигация отказала! Курсовая система, отказ! РСБН, нет сигнала!
Голос штурмана сорвался на фальцет.
— Магнитный компас, смотрите на компас!
«Бычий глаз», резервный магнитный компас, вращался так быстро, что сливался в размытое пятно. В кабине резко запахло озоном, как после грозового разряда, и… ладаном?
Тряска прекратилась так же внезапно, как и началась. Мы вывалились из облака в кристально чистое пространство. Солнце ударило по глазам, но оно было… другим. Ярче. Злее. И стояло оно не там, где должно было быть в два часа дня.
— Штурман, место! — рявкнул я, выравнивая машину.
— Не могу знать! — отозвался Петров. — Доплеровский измеритель скорости и сноса не работает. Омега молчит. Под нами не Польша, Саныч… Я не знаю, что это.
Я глянул вниз и почувствовал, как холодок пробежал по спине под мокрой от пота рубашкой и курткой.
«Что за…» — подумалось мне, и самолёт сбавил высоту, чтобы лучше разглядеть то, внизу.
Под крылом, насколько хватало взгляда, не было ни квадратов возделанных полей, ни ниток автобанов, ни дымов ТЭЦ, ни бетонных коробок городов. Внизу бушевала дикая, первобытная природа.
Огромные лесные массивы, густые и темно-зеленые, словно мох, покрывали предгорья. Деревья там были исполинскими. Даже с высоты нескольких километров отдельные кроны выделялись, как грибы. Реки, чистые, бирюзового цвета, не спрямленные каналами, вились причудливыми змеями, образуя водопады такой высоты, что Ниагара показалась бы ручейком.
— Высота по давлению 760, пять тысяч, — доложил штурман, но в голосе его сквозил ужас. — Саныч, я вижу горы по курсу. Высокие. Эшелон безопасный, но… рельеф абсолютно незнакомый. Карты можно выбросить.
— Витя, что с эфиром?
— Эфир чист, как слеза младенца. Ни шума, ни морзянки, ни гражданских, ни вояк. Спектр пустой. Мы оглохли, или тут никто не живет.
Но они жили.
— Командир, справа под сорок, удаление визуально десять, — напряженно произнес Сидоров. — Вижу дымы. Много дымов. Похоже на пожары.
— Снижаемся, — принял я решение. — Нужно визуально привязаться хоть к чему-то. Экипаж, внимание, идем на снижение. Сергеев, следи за режимом.
— Есть следить.
Мы провалились до двух тысяч метров. Теперь детали проступали пугающе отчетливо.
Внизу, в долине между двумя скалистыми хребтами, шло сражение. Это не было похоже на современную войну. Никаких вспышек артиллерии, никаких трассеров. Но огромные массы… существ? Людей? Они сталкивались, как две волны.
— Бинокль мне! — крикнул я.
В оптике все приблизилось. Я увидел блеск. Тысячи искорок. Металл? Доспехи? В центре одного из построений двигались какие-то неуклюжие деревянные конструкции, напоминающие осадные башни. А с другой стороны…
— Твою мать, — выдохнул Пчёлкин. — Саныч, скажи мне, что у меня белая горячка. Пожалуйста.
— Я тоже это вижу, Витя, — сухо ответил я.
На флангах одной из «армий» бежали звери. Огромные, серые, похожие на волков, но размером с лошадь. На них сидели всадники.
— Володя, сделай попытку связаться с землей, пусть проверят наши координаты, — приказал я бортрадисту.
Тот лихорадочно защелкал тумблерами, но ответа не последовало. Радиосвязь не существовала в этом мире.
— Товарищ капитан, связи нет! — встревоженно доложил тот.
Люди, что сражались внизу, подняли головы и битва прекратилась. Все они смотрели на нас, диво дивное, а мы на них. Кто мы для них, огромная железная птица?
— Проклятье.
Я призадумался. Что происходит? Неужели мы каким-то образом переместились в другое измерение? Такое казалось невозможным. Но факты были налицо. Незнакомый ландшафт, отсутствие связи. Мы летели над неизведанными землями. Нечто подобное могло произойти только в фантастическом романе, которыми я зачитывался в далёком детстве.
— Посмотрите, вон там, — вдруг указал борттехник Сидоров.- Похоже на древние развалины, а рядом, огромный замок на скале! И вроде бы, млять,… Да нет, не может быть!
— Азимут 20, выше нас! Идет на пересечение курсов! — завопил штурман, вжимаясь в остекление носовой кабины. — Размер цели… огромный! Это не птица!
Я задрал голову. На фоне ослепительно синего неба, закрывая собой солнце, на нас падала тень. Существо было колоссальным. Размах крыльев, метров тридцать, не меньше, почти как у нашего Ила. Кожистые, перепончатые крылья, мощное мускулистое тело, покрытое чешуей, отливающей багровым золотом. Длинная шея вытянулась, и я отчетливо увидел гребень на спине и хвост, работающий как руль направления.
— Уходим левым виражом!
Рефлексы сработали быстрее разума. Я заложил штурвал влево, давя на педаль. Тяжелая машина со ста тоннами веса неохотно, с натужным воем, начала валиться на крыло.
Существо, заметив нас, не испугалось. Наоборот, оно сложило крылья и камнем ринулось на перехват.
— Он нас атакует! — визжал радист. — Он думает, мы добыча!
— Сергеев, взлетный режим! — орал я, чувствуя, как вибрирует штурвал. — Максимал! Уйдем по скорости!
Дракон, а это был именно он, мать его, дракон из детских сказок, пронесся метрах в пятидесяти от нашего правого борта. Я успел разглядеть его глаз, вертикальный желтый зрачок, полный ярости и удивления. Он открыл пасть, усыпанную кривыми ножей-зубов, и оттуда вырвалась струя… нет, не огня. Какая-то черная копоть, которая мгновенно вспыхнула, но поток воздуха от наших турбин сбил пламя.