— Подвижные грунтовые комплексы «Ярс», Тверская область, пуск выполнен!

Это уже докладывал Плетнёв. Пальцы вновь и вновь летали по сенсорным экранам, распределяя цели.

— Восемь ракет в воздухе!

И тут же Олег вновь представил, как в мокром осеннем лесу, с замаскированных позиций, вздымая грязь и щебень, стартуют другие ракеты. РС-24 «Ярс». Более легкие, юркие. Они взмывают сквозь мокрые ветви елей. Их двигатели на миг озаряют вспышкой серый предрассветный горизонт, и они тоже уходят на запад, неся разделяющиеся головные части.

Сидоров, не отрываясь от своего пульта, крикнул:

— С полигона, старт двух экспериментальных ракет 9M730 «Буревестник»! Ядерные силовые установки активны!

И это было самым жутким. Крылатая ракета с ядерным двигателем, «Буревестник». Летающий Чернобыль. Лейтенант представил её скользящей на малой высоте над волнами Северного Ледовитого океана, бесшумную, неумолимую, с реактором в брюхе, способную обойти любую ПРО и лететь сутками, если понадобится. Призрак, несущий радиационную заразу.

Внезапно сзади раздался тихий, срывающийся шёпот. Это был Зуев. Он сидел, уставившись в свой монитор, где горели отметки о успешных пусках, и шептал, крепко сжимая в руке тот самый ключ-токен:

— Господи, помилуй нас, грешных… Господи, прости… не ведали… что творим…

Его слова повисли в воздухе, всеми понятые. Техник-интендант Огурцов, обычно такой собранный, закрыл лицо ладонями, и так и замер, согнувшись в кресле. Его спина вздрагивала. Капитан Грешин, который полчаса назад листал журнал с голыми девушками, тупо уставился в пустоту перед собой, и его взгляд был стеклянным и пустым. Он видел не стену бункера, а нечто иное, возможно, лицо жены или своих детей, которых только что приговорили к небытию.

— Отслеживаю пуски противника! — крикнул вдруг Грешин, резко приходя в себя, будто дёрнул кто-то в его голове рубильник, и его голос вернул всех к кошмарной реальности. — LGM-30 Minuteman III с баз в Вайоминге и Монтане… БРПЛ Trident II с подлодок Ohio в Норвежском море… Крылатые ракеты с B-52H… Цели… цели по всей европейской части! Идут к нам!

Вязников смотрел на зелёные индикаторы герметичности на своём пульте. Его мир, его рутина, его планы на отпуск в Краснодар, всё это было сметено в небытие за какие-то минуты. Он был инженером, отвечавшим за воздух. И он только что помог запечатать саркофаг для себя и своих товарищей, в то время как снаружи начинался Судный день. Он чувствовал лишь леденящую пустоту и оглушительный гул собственного сердца. Всё было кончено. И они это прекрасно знали.

* * *

> В небе над Северной Америкой, окутанной ночной тьмой, висели спутники SBIRS. Холодные, безмолвные глаза, следящие за землёй. Но в эту ночь угроза пришла не с востока. Она родилась внутри. Их инфракрасные сенсоры уловили ответные вспышки с российских подлодок и шахт, но было уже поздно. Не одну. Не десять. Это был не конец. Это было только самое начало.

Первые американские «Минитмены» вырвались из бетонных колодцев на базе Малмстром. Белое пламя прожгло тьму, оставив за собой клубы чёрного дыма и оглушительный гул, который никто не услышал. Люди в ближайших домах уже спали, не зная, что это их последняя ночь. Ракеты LGM-30G взмывали ввысь, набирая скорость, разделяя боеголовки W87, по одной на Москву, Питер, Екатеринбург, Новосибирск. Каждая, с мощностью в 300 килотонн. Каждая, окончательный смертельный приговор.

В Норвежском море, в глубине, из-подо льда, всплыли «Огайо, подобно чудовищам из мифов». Из их шахт, как из чрева дракона, одна за другой выстрелили «Трайденты», UGM-133A. Маршевые двигатели загорелись уже в воздухе, и они, словно стая мстительных птиц, устремились на юго-восток. Цели, командные пункты под Тверью, базы РВСН под Иркутском, узлы связи в Омской области… Там, в глубине лесов, прятались резервные командные пункты. Американцы знали: чтобы выжить, надо убить всё.

И тогда с земли ответили. Из сибирской тайги, из-под толщи вечной мерзлоты, с грохотом, сотрясающим землю на десятки километров, открылись крышки шахт «Сарматов». РС-28, «Сатана-2», как называли её в НАТО, поднялась в небо, окутанная огнём. Её масса, 200 тонн, длина, 35 метров. В головной части, три боеголовки «Авангард», машина, гиперзвуковой планирующий аппарат с термоядерным зарядом мощностью 2 мегатонны. Каждая, гиперзвуковая, способная менять траекторию, обходить ПРО, как будто её не существует вообще. Цели, Вашингтон, Нью-Йорк, Чикаго, Денвер, Лос-Анджелес. Но не только города. Базы ПРО в Грили, радары в Тиле, командные центры в Колорадо-Спрингс. Всё должно быть стёрто.

Из Тверской области, из-под маскировочных сетей, поднялись «Ярсы». РС-24, подвижный комплекс, незаметный до последнего мгновения. Их старт был короче, резче. Двигатели взревели, поднимая тучи грязи и листвы. Ракеты взмывали почти вертикально, чтобы через минуту разделить боеголовки по Польше, Германии, Италии, Великобритании. Лондон. Берлин. Рим. Все они, центры НАТО, узлы управления, аэродромы с бомбардировщиками B-2 и B-52, готовыми нести «Б61», тактические ядерные бомбы.

И тогда в небо поднялось самое настоящее проклятие. С закрытого полигона на севере Архангельской области стартовали две ракеты 9M730 «Буревестник». Крылатые, также неуловимые для радаров, с ядерной силовой установкой в хвосте, они ушли на предельно малой высоте, взяв курс на запад, через Гренландию, Канаду, к сердцу Соединённых Штатов. Их задачей не было мгновенное разрушение. Они несли иное. Радиационное заражение, медленное и необратимое.

Первая ракета достигла цели в 18:34 по местному времени. Подземный командный центр Стратегического командования США (STRATCOM) в Оффутт, штат Небраска. В момент пролёта над объектом реактор был выведен в режим аварийного распада, превратив окрестности в зону, непригодную для жизни на столетия. Вторая поразила базу ПРО в Форт-Грили, Аляска, оставив после себя не кратер, а невидимый, но вечный след радиоактивного загрязнения. «Буревестники» выполнили миссию, не огнём, а тишиной, в которой больше не мог дышать ни один человек.

Над Европой начался ад. Первые взрывы ударили по Рамштейну, главной авиабазе США в Германии. Огненный шар диаметром почти в два километра испарил всё в радиусе пяти. Ударная волна, прошедшая со скоростью сверхзвука, сравнялась с землёй пригорода на расстоянии пятнадцати километров. В Польше, у Слупска, где стояли системы ПРО «Иджис Ашор», земля вздыбилась, как живая. Бетон, сталь, электроника, всё обратилось в раскалённую пыль.

В Лондоне, в 1:00 по Гринвичу, небо вдруг стало белым. Люди на улицах подняли головы, и исчезли. Вспышка длилась доли секунды, но этого хватило, чтобы ослепить миллионы. Затем пришла ударная волна. Биг-Бен рухнул, как игрушечная башня. Темза вышла из берегов, неся с собой обломки, машины, тела. Всё, что было, стерто.

А в это время над Тихим океаном, над Атлантикой, над Арктикой, в космосе и в стратосфере, продолжали лететь сотни ракет. Они не знали, что их цели уже мертвы. Они несли своё предназначение до конца, как машины, как законы физики, как неумолимый рок.

Одна из «Трайдентов», сбившись с курса, после серии мощных ЭМИ-вспышек в верхних слоях атмосферы, упала в тайгу под Вологдой. Её боеголовка не сдетонировала. Но реактор в хвостовой части разорвался, залив лес радиацией. Другая «Минитмена» упала в болота под Псковом, оставив после себя воронку и мёртвую зону на десятки лет.

А «Сармат», несущий «Авангард», достиг цели. Над Вашингтоном, на высоте 30 километров, боеголовка отделилась, вошла в атмосферу со скоростью 20 Махов и ударила в землю рядом с Пентагоном. Взрыв был таким, что его зафиксировали сейсмографы в Антарктиде. Но никто уже не считывал данные.

Над выжженной землёй поднялся гриб. Потом второй. Третий. Сотни грибов, слившихся в одно чёрное облако, которое закрыло солнце над Северным полушарием. Наступила ядерная зима.

Ракеты выполнили свою миссию. Они не думали. Не жалели. Не ненавидели. Они просто были и летели. И в этом была вся трагедия.

***

Глухой, сдавленный удар пришел сквозь толщу стали и бетона не как оглушительный грохот, а как протяжный стон земли. Пол под ногами слегка дрогнул, заставив задребезжать чашки на столике у Огурцова. С потолка осыпалась мелкая пыль, затянув воздух серой дымкой. Зеленые огоньки на пульте Олега нервно мигнули, но не погасли. Системы всё ещё держались.

— Что это? — шепотом спросил Зуев, вжимаясь в спинку кресла. — Совсем близко.

— Неблизко, — сквозь зубы произнес Грешин, не отрывая глаз от экранов СПРН. — Но и не далеко. Где-то двадцать километров.

Кабанов, не меняя позы, смотрел на главный экран, где алым цветом теперь горели десятки меток о пусках с их стороны. Его лицо по-прежнему оставалось каменным.

— Сидоров! Доклад по связи!

Голос полковника прозвучал громче, перекрывая нарастающий гул.

— Пытаюсь! Ничего!

Майор лихорадочно переключал каналы.

— «Черёмуха», молчит! «Акация», молчит! Поднимаю аварийный КВ-передатчик!

Он ввел код, и по залу поплыл хриплый, прерывистый звук несущей частоты.

— Всем… кто слышит… ЦБУ-7… вызываем ЦНО, любой командный пункт… Приём!

В ответ из динамиков полился ровный, ни на секунду не прерывающийся белый шум. Ни щелчка, ни обрывка голоса, ни морзянки. Только это монотонное, всезаполняющее шипение, словно они слушали саму тишину, наступившую после конца света.

И тут Олег понял. Окончательно и бесповоротно. Он посмотрел на стены бункера, а увидел нечто иное. Он увидел, как ударная волна, сокрушающая всё на поверхности, катится по улицам их гарнизона. Как знакомые пятиэтажки с детскими площадками во дворе сложились, как карточные домики, под грудами бетона и искорёженной арматуры. Он увидел горящий лес, тот самый, по которому он ехал меньше часа назад, теперь пылающий факелом, деревья, вспыхивающие, как спички, в испепеляющей жаре.

И среди этого хаоса, в их квартире с обоями в мелкий цветочек… Соня. Лерка. Они даже не проснулись. Стекло окон оплавилось, стены сложились, а за ними пришла ослепительная вспышка, обращающая всё в пепел. Не было страха, не было боли. Был лишь миг между сном и небытием. Сотни других семей, их соседи, друзья, дети, бегавшие вчера по двору, всё это исчезло в одночасье. Стерто одним нажатием кнопки.

Он сейчас видел не просто «пятиэтажки». Он видел свою кухню. Облезлую надпись «Самый лучший папа» на кружке, которая, в его видении, не разбилась, а просто обратилась в пар. Он видел плюшевого жирафа Лерки на подоконнике, которого она всегда сажала «смотреть на улицу». Жираф вспыхнул, как сухая вата, прежде чем его сдуло ударной волной. Он слышал не грохот, а оглушительное, вакуумное молчание, наступившее после. Тишину, в которой больше не было ни Сониного сонного бормотания, ни Лериного смеха.

— Товарищ полковник… — тихо говорил Сидоров, но в гробовой тишине его слова прозвучали как выстрел.

Все повернулись к нему. Он смотрел на данные с внешних датчиков, и лицо его было каким-то уж совсем серым.

— Фон на посту «Лес-1»… 150 рентген. Растёт.

Зуев, услышав это, издал тихий, сдавленный стон и закрыл лицо руками. Тот безусый парень, который проверял у Олега документы всего час назад, казался ему теперь почти родным.

— Отслужили, пацаны, — глухо проронил Плетнёв, глядя в свой экран. — Зато честно. До конца. Ордена посмертно выпишут. Если будет, кому выписывать.

— Всё, тихо, почти с облегчением, выдохнул Огурцов и откинулся на спинку кресла, глядя в потолок. — Приплыли. Теперь мы здесь одни.

Кабанов медленно обвёл взглядом зал. Он видел бледные, осунувшиеся лица, дрожащие руки Зуева, остекленевший взгляд Грешина. Он видел Вязникова, который стоял у своего пульта, сжимая край стола так, что его костяшки побелели, но глаза, тем не менее, оставались сухими и пустыми. В них не было ни паники, ни отчаяния. Лишь ледяное, всепонимающее спокойствие.

— Никто не один, — твёрдо сказал Кабанов, ломая нарастающую истерику, наклоняя голову с широким лбом. — Пока мы здесь, мы, смена. Мы, часть. Огурцов, доложи состояние систем!

Техник-интендант вздрогнул, словно очнувшись, и рванулся к данным.

— Дизель-генераторы в работе, нагрузка стабильная! ИБП в режиме буфера! Электропитание, норма!

— Вязников! — смотрел полковник теперь на Олега.

— Герметичность полная, — ответил тот ровным, механическим голосом, чувствуя во рту вязкость слюны. — Внешний контур отсечён. Запас кислорода на… на 72 часа. Фильтры потребуют замены через 96.

Кабанов кивнул, не отводя взгляда от главного экрана, где всё ещё мерцали тени погибших спутников и мёртвых линий связи.

— Хорошо. Проверь периметр. Визуально. Через «Глаз».

Олег молча подошёл к пульту наблюдения в дальнем углу зала, узкому, обшарпанному терминалу с тремя мониторами и ручками управления камерами. Он ввёл код доступа, и на центральном экране вспыхнула картинка, серая, зернистая, с лёгким инфракрасным подтоном. Камера была установлена над шахтой лифта, единственным официальным выходом на поверхность.

Эта самая бетонная шахта уходила вверх, теряясь в темноте. Крышка люка, массивная, трёхслойная, с гидравлическими замками, плотно прилегала к краю. Ни трещин, ни следов деформации. Никаких признаков удара.

— Нет повреждений на шахте лифта, — доложил Олег. — Гермозатвор в норме.

— Аварийный вход? — спросил Кабанов, не оборачиваясь.

Лейтенант переключил камеру. Вторая, снаружи, на уровне грунта, под толстым слоем маскировочной сетки и ложного дерна. Объектив был вмурован в бронестекло, защищённое от осколков и ЭМИ. Картинка дрожала от вибрации, оставшейся после ударной волны, но видимость все-таки имелась. Вокруг, пустота. Лес, что ещё ночью был густым и осенним, теперь напоминал выжженное поле. Стволы обуглены, ветви обломаны. Кое-где ещё тлели костры. Небо чёрное, без звёзд, затянутое пеплом. Ни движения. Ни птиц. Ни людей.

— Аварийный ход тоже цел, — ответил Олег. — Но…