Он не договорил. Все и так знали. Даже если бы они решились открыть люк, а для этого требовалась двойная авторизация и ручной обход трёх уровней блокировок, на поверхности их ждала смерть. Не сразу, но верная.

Аварийный ход был не лифтом, а узкой шахтой с вертикальной лестницей и двумя промежуточными гермокамерами. Он предназначался для эвакуации при пожаре или отказе лифта. В мирное время по нему раз в квартал поднимались техники для проверки внешних датчиков и антенн. Теперь он был просто ещё одним символом невозможного выхода.

— Отсеки? — спросил Кабанов.

— Связь с медпунктом есть. Токарева доложила, всё в порядке, запасы лекарств на месте. В инженерном, Плетнёв и Огурцов уже проверили дизели. В столовой, стабильно. В жилом секторе…

Олег замялся.

— Там всё закрыто. Никого.

На самом деле, в жилом секторе были двое, дежурный из тылового обеспечения и старший техник из группы обслуживания вентиляции. Они не входили в боевую смену, но оказались в бункере по воле случая. Один, потому что не успел уехать, другой, потому что задержался с ремонтом фильтра. Сейчас они сидели в своей каморке, молча, глядя в стены. Их не вызывали. Не было смысла.

— Люди на постах?

— «Лес-1» молчит с момента вспышки. «Ручей-3», тоже. Последние данные. Фон 150 рентген и растёт.

Кабанов тяжело выдохнул.

— Значит, мы действительно одни, — сказал полковник, но не как констатацию, а как приказ самому себе.

Лейтенант выключил камеры. Экраны погасли, оставив отражение его собственного лица, бледного, с залегшими тенями под глазами. . Он знал: даже если бы связь восстановилась, даже если бы кто-то выжил, подниматься наверх было бы бессмысленно. Не ради спасения. Не ради боя. Просто чтобы увидеть, как выглядит конец.

Но он не хотел этого видеть. Потому что знал: там, среди обломков и пепла, лежит его дом. И в нём, две маленькие души, которые так и не проснулись.

— Периметр чист, товарищ полковник, — сказал мужчина, отходя от пульта. — Никаких повреждений. Никаких вторжений. Только… тишина.

Кабанов кивнул.

— Принято. Возвращайся на пост.

Олег пошёл к своему пульту, чувствуя, как тяжелеет каждый шаг. Воздух был чист. Системы в норме. А мир мёртв.

Он говорил о воздухе, о цифрах, о процедурах. А в голове у него стояла картина горящего леса и тихой квартиры, где на кровати, в обнимку с подушками, спали его девочки. Его Соня и его Лерка. Они не проснулись. И теперь его долг был в том, чтобы все остальные в этой стальной могиле дышали как можно дольше.

Прошло несколько долгих часов. Снаружи всё давно было кончено. Здесь, внутри, медленно угасала надежда. Бункер погрузился в гнетущую, звенящую тишину, нарушаемую лишь монотонным гулом систем и редкими, скупыми докладами. Воздух стал тяжелее, гуще, хотя датчики показывали норму. Это была тяжесть самого настоящего отчаяния.

Огурцов сидел, уставясь в стену. Обычно довольно подвижное лицо сейчас было маской апатии. Зуев, закрыв глаза, безучастно раскачивался на стуле. Тонкие пальцы нервно теребили край куртки. Даже едкий цинизм Плетнёва иссяк. Он молча курил сигарету у своего пульта, напрочь игнорируя правила. Дым висел в неподвижном воздухе едким сизым облаком.

— Ты бы потушил, — еле слышно проговорил Грешин, морщась от дыма.

Его лицо было землистого цвета.

— Дышать и так…

— А ты не дыши, — огрызнулся Плетнёв, не поворачиваясь.

Он глубоко, демонстративно затянулся.

— Олежка, — кивнул он на Вязникова, — вон, старается, регенерирует нам. А я, может, хочу умереть от рака легких, а не от этой вашей сраной…

Он неопределенно махнул рукой.

— …скуки. Это моё гражданское право. В конце-то концов.

— Хочешь умереть от рака, так вали на верх, и подохнешь от этого самого рака.

— Да пошёл ты.

Вязников не вмешивался, лишь отметив про себя, что дым — это лишняя нагрузка на фильтры. Но спорить с Плетнёвым было бессмысленно.

Олег механически принялся проверять показания. CO₂ 0,7%. Температура: +20. Давление стабильное. Цифры были успокаивающе-обманчивы. Он видел те же цифры, что и шесть часов назад, но теперь он читал за ними иное. Запас кислорода на 72 часа. Это не был запас времени. Это был отсчет до конца. Он всё прекрасно понимал. Он представлял, как концентрация углекислого газа будет медленно, неумолимо ползти вверх. Сначала слабость, головная боль. Потом спутанность сознания, одышка. И наконец, тихий, гипоксический сон, из которого уже не проснуться. Он являлся инженером по воздуху. Он знал, как всё закончится, с точностью до химической формулы. Но он молчал.

Чтобы не сойти с ума, его сознание цеплялось за обрывки прошлого, яркие и болезненные, как осколки цветного стекла.

Он только что вернулся со смены, усталый, сонный. Дверь распахнулась, и навстречу ему, несясь по коридору, как ураган, летела Лерка. Ее глаза сияли. В руке она сжимала листок бумаги.

— Папа! Папа! Мы едем в Питер! Всем классом! В музеи!

Она запрыгнула ему на руки, вся взволнованная и тараторящая.

— Эрмитаж, Кунсткамера, Петропавловка! Учительница сказала!

Он смеялся, кружа ее, этот комочек безудержной радости, и думал о том, как скопить на эту поездку, как выпросить отпуск в Краснодар. Мир тогда был огромным и полным возможностей, а главной проблемой, деньги на билеты до Северной столицы.

Другой вечер. Они с Соней, уложив Лерку, сидели на диване перед телевизором. Какой-то старый фильм, который никто из них не смотрел. Он взял ее руку, узкую, с тонкими пальцами, на которых не было колец, кроме обручального. Просто держал. Потом начал слегка, почти нежно, проводить большим пальцем по ее костяшкам, чувствуя под кожей тонкие сухожилия. Соня не глядя повернула ладонь, сомкнула пальцы с его пальцами. И губы ее тронула та самая, чуть уставшая, но бесконечно родная улыбка, которая говорила: «Я здесь. Я с тобой. Всё хорошо».

И еще. Лето. Опушка леса у какой-то речушки. Дымок от мангала, смех. Их друзья, такие же молодые офицеры с женами. Соня, загорелая, в простом сарафане, нарезала салат на походном столе. Лерка с другими детьми гоняла по полю с мячом. Кто-то брынчал на гитаре. Он стоял, прислонившись к сосне, с банкой прохладного пива, и ловил этот момент. Запах хвои и жареного мяса, громкий радостный крик дочери, взгляд жены, встретившийся с ним через всю поляну. Он был абсолютно счастлив. Тогда, в тот миг, ему казалось, что так будет всегда.

Теперь «всегда» закончилось. Оно было там, наверху, обращено в радиоактивный пепел. А здесь, под землей, его «всегда» равнялось семидесяти двум часам. Он смотрел на своих товарищей, сломленных, подавленных, ушедших в себя. Кабанов пытался сохранить подобие порядка, но его приказы звучали всё тише, всё не формальнее. Они уже не были боевой сменой РВСН. Они были всего лишь горсткой людей, запертых в стальном гробу, который по воле случая и долга оказался их последним пристанищем.

Олег вздохнул, встал и прошел к пульту жизнеобеспечения. Никто не обратил на него внимания. Мужчина проверил герметичность шлюзов. Всё было надежно запечатано. Он являлся хорошим специалистом. Он обеспечил им чистый воздух на оставшееся время. И он доведет этот процесс до конца. Это было единственное, что у него осталось. Последняя обязанность перед людьми, с которыми его свел жребий умирать.

Лейтенант поймал на себе взгляд полковника Кабанова. Тот молча кивнул. В этом кивке было всё понимание, вся тяжесть их положения и молчаливое соглашение. Делать вид, что они всё еще несут службу. Пока могут.

Через двенадцать часов после начала конца света полковник Кабанов издал свой последний по-настоящему значимый приказ. Слегка хриплый голос, лишенный прежней стальной уверенности, но все еще властный, прозвучал в гробовой тишине зала.

— Внимание всем. С этого момента вводится режим строгой экономии ресурсов. Вода, по пол-литра в сутки на человека. Еда, только неприкосновенный запас: сухпайки и то, что осталось в личных термосах. Освещение, только в рабочих зонах. Остальные отсеки перевести на аварийное дежурное освещение.

Приказ был встречен молчаливым кивком. Протестовать было бессмысленно. Все и так понимали, чем дольше они протянут, тем мучительнее будет конец.

Олег, как и другие люди, в том числе и из остальных отсеков, получил свою пол-литровую бутылку с водой и паёк. Пресные галеты, тушёнка, несколько кусков сахара. Он отложил сахар. Лерка любила чай с двумя кусками… Мысль оборвалась, не успев оформиться, оставив во рту вкус горечи. Мужчина посмотрел на бутерброд, который Соня положила ему утром. Казалось, это было в другой жизни. Он не мог заставить себя его съесть.

Тишину вскоре нарушил резкий, сдавленный звук. Это было похоже на всхлип, переходящий в удушливый лай. Все обернулись. У своего пульта сидел старший лейтенант Зуев. Он судорожно хватал ртом воздух. Покрасневшие глаза были полны животного ужаса.

— Стены! — вдруг закричал он, скребя ногтями по металлу пульта. — Они сдвигаются! Нас сейчас раздавит! Воздуха!

— Зуев! — рявкнул Кабанов, но старший лейтенант его уже не слышал. Пальцы того впились в края стола так, что казалось, кости вот-вот треснут.

— Не могу… не могу дышать…

— Токарева! — выкрикнул полковник.

Из отсека в дальнем коридоре, выполнявшего функции медпункта, выбежала женщина в халате, фельдшер Вера Токарева, единственная женщина в их смене. Аристократическое лицо было уставшим и спокойным. Она подошла к Зуеву, положила руку ему на лоб.

— Игорь, дыши со мной. Медленно. Вдох… выдох.

Её голос был ровным, почти гипнотическим. Это была паническая атака, спровоцированная осознанием заточения и неизбежности. Пока она пыталась успокоить Зуева, майор Сидоров, бледный как полотно, схватился за грудь.

— Голова… кружится…

Его речь стала заплетающейся.

— Да что ж такое, — прошептал полковник устало. — Всё прямо разом…

Токарева метнулась к нему, на ходу накладывая манжету тонометра. Цифры на экране были пугающими.

— Гипертонический кризис, — констатировала она, уже вкалывая ему успокоительное. — Всё, товарищи. Спокойствие. Паника убьёт быстрее, чем радиация.

В этот момент Грешин, до сих пор молча перебиравший частоты на своём пульте, резко снял наушники и швырнул их на стол.

— Ничего! — сорвался его голос на крик, полный отчаяния и ярости. — Ни черта! Ни ЦНО, ни других ЦБУ, даже «Периметр» молчит! Система мертва!

Он обвёл всех диким взглядом.

— Понимаете? «Периметр» молчит! Ему некого оповещать! Нас просто… забыли!

Он тяжело дышал, а потом произнёс то, о чём все боялись подумать, опустив голос до шёпота, который был слышен в любой точке зала:

— Если бы Москва жила… если бы кто-то выжил… мы бы уже слышали «Кремль-1».

Легендарный аварийный радиомаяк. Голос из-под руин, отдающий приказы выжившим. В ответ была лишь мёртвая, всепоглощающая тишина.

Спустя несколько часов Олег встал. Не потому что нужно было. Просто тело требовало движения. Слишком долго сидеть на одном месте в замкнутом пространстве, всё равно что ускорять собственное разложение. Он кивнул Кабанову. Тот слегка махнул рукой.

Коридор за дверью дежурного зала был узким, обшитым сталью с редкими вставками из виброгасящего пластика. Пол, рифлёный алюминий, чтобы не скользил даже в мокрой обуви. С потолка сочился тусклый свет аварийных ламп: жёлто-зелёный, мерцающий, как больничный. Воздух здесь был чуть прохладнее, но уже чувствовался запах, смесь машинного масла, пота и того самого металлического привкуса, что появляется, когда фильтры начинают уставать.

Он прошёл мимо закрытой двери медпункта. За ней, тишина. Токарева, наверное, дремала в кресле, положив голову на край кушетки. Дальше, инженерный отсек. Дверь приоткрыта. Внутри, Плетнёв, сидящий на перевёрнутом ящике, курил, упершись взглядом в гудящий дизель. Его лицо было в тени, но Олег видел, как дрожит пепел на кончике сигареты. Тот даже не обернулся.

Через тридцать метров, шахта лифта. Двери, массивные, с толстыми резиновыми уплотнителями и табличкой «ВЫХОД ЗАПРЕЩЁН БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ КОМАНДИРА». Они были закрыты на все три замка: механический, гидравлический и электронный. Индикатор над ними, тусклый красный глаз, мигал ровно, без сбоев.

«Готов к работе, но не будет использован», — подумал Олег.

Он постоял у дверей, глядя в пол. Под ногами, трещина в бетоне, едва заметная, оставшаяся от удара. Он провёл носком обуви по ней. Никаких вибраций. Никаких звуков снаружи. Только тишина, плотная, как свинец. Потом он пошёл дальше, в сторону столовой, сунув руки в карманы, низко опустив голову.

Дверь была приоткрыта. Внутри, полумрак. Освещение отключили для экономии, горела лишь одна лампа над плитой. У плиты стоял повар, старший сержант Марченко, плотный, седой, с лицом, изборождённым морщинами. Он не готовил. Он просто стоял, глядя в кастрюлю, в которой ещё утром варились щи. Теперь там застыл жирный бульон, покрытый плёнкой. На столе, недоеденный хлеб, кружка с остывшим чаем, ложка. Всё так, как будто люди вот-вот вернутся.

Марченко обернулся. Увидел Олега, и кивнул, не говоря ни слова. В его глазах не было паники, не было даже усталости. Было что-то хуже. Покорность. Он знал своё место. Даже если никто больше не будет есть, он всё равно будет здесь. Потому что это его долг. Потому что порядок, последнее, что ещё держит их от безумия.

— Хлеб свежий ещё, — тихо сказал он. — Если что…

Олег кивнул, но брать не стал.

— Спасибо, дядя Вася.

Он постоял ещё немного, глядя на ряды пустых столов, на стену с расписанием меню на неделю вперёд. «Понедельник: гречка с тушёнкой, компот из сухофруктов» , и вышел.

По пути обратно он заглянул в жилой отсек. Двери кают оказались закрыты. За одной, слышалось тихое посапывание. За другой, видно в щель, трое играли в карты. Никто не плакал. Плакать уже не было сил. И смысла.

Когда он вернулся в дежурный зал, все сидели на своих местах. Никто не заметил его отсутствия. Или не показал виду. Олег сел за пульт «Воздух-7», проверил показания. CO₂ — 0,9%. Температура: +20. Давление: стабильно. Всё в норме.