Она жадно открутила крышку и сделала несколько больших глотков.

— Спасибо, Лёш. Я думала, у меня сейчас тепловой удар будет.

— Пей, но экономно, — предупредил я. — Неизвестно, когда мы ещё до воды доберёмся. Одну я уберу в рюкзак, про запас.

Она кивнула.

— Ты знаешь, я сейчас стояла и смотрела на всё это… — начала она тихо. — Это ведь не про добро и мир. Это какой-то гигантский эксперимент по выживанию. Организаторы просто согнали сюда сотни тысяч человек, создали искусственный дефицит всего и теперь смотрят, как мы будем друг другу глотки грызть за бутылку воды и место в тени.

— Ты права, — согласился я, делая маленький, экономный глоток.

Вода была тёплой, почти горячей, но всё равно казалась драгоценностью.

— Это бизнес. Жестокий и циничный. Они продали нам не музыку, а иллюзию. А теперь продают нам то, что нужно для выживания.

Я посмотрел на огромный баннер над входом. «Добро и мир». На фоне происходящего это выглядело как самое злое издевательство.

Мы двинулись вглубь, протискиваясь через плотную, липкую толпу. Я понял источник чудовищной вони. Ряд синих кабинок биотуалетов, который должен был обслуживать эту орду, давно сдался. Двери некоторых были выломаны, другие просто переполнены настолько, что фекалии вываливались наружу. Люди справляли нужду прямо рядом, за кабинками, образовав зловонные, тёмные лужи, над которыми роились жирные, чёрные мухи. Зрелище было омерзительным.

Оля дёрнула меня за руку, уводя подальше от этого смрадного места.

— Пойдём отсюда, пожалуйста. Меня сейчас стошнит.

Мы двинулись дальше, вглубь человеческого моря. Теперь мы шли не по тропе, а просто по вытоптанному полю, лавируя между группами людей. Кто-то сидел на расстеленных пледах, кто-то просто лежал на земле. Внезапно прямо на нас пошатнулся высокий парень в рваной майке. Его глаза были совершенно безумными, расфокусированными. Он взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и одна из его рук вцепилась в плечо Ольги.

— Эй, красавица-а-а… — протянул он, и его лицо скривилось в жуткой гримасе, которая, видимо, должна была изображать улыбку. — Ты… ты видишь драконов? Они… они поют…

Оля вскрикнула и попыталась вырваться, но он держал крепко. Во мне мгновенно вскипела ярость.

— Руки убрал! — рявкнул я, отталкивая его.

Парень отшатнулся, потерял равновесие и неуклюже рухнул на землю. Он не сделал попытки встать. Просто остался сидеть, глядя в небо и продолжая что-то бормотать про поющих драконов.

— Ты в порядке? — спросил я Олю, которая прижимала руку к плечу, словно он её обжёг.

— Да… да, всё хорошо, — выдохнула она, но я видел, что она напугана. — Лёш, мне страшно. Они же тут все ненормальные.

— Просто держись ко мне ближе, — сказал я, снова обнимая её и прижимая к себе. — Я тебя никому в обиду не дам.

Мы пошли дальше, и я чувствовал, как напряжены её мышцы. Атмосфера праздника окончательно улетучилась, сменившись постоянным ощущением угрозы. Каждый встречный казался потенциально опасным.

Через несколько минут Оля остановилась и виновато посмотрела на меня.

— Лёш, прости… Мне нужно… ну, ты понимаешь.

Я всё понял. Тёплая вода начала действовать. Я посмотрел в ту сторону, где остались синие кабинки. Возвращаться туда было пыткой.

— Может, потерпишь? — с надеждой спросил я.

— Не могу, — она покачала головой. — Совсем.

Я вздохнул.

— Ладно. Пойдём.

Мы вернулись к зловонному ряду туалетов. Картина стала ещё хуже. Очередь, если это можно было так назвать, превратилась в хаотичную толпу, штурмующую уцелевшие кабинки. Я понял, что стоять здесь бессмысленно.

— Так, слушай меня, — сказал я быстро, принимая решение. — Идём за них. Там, наверное, не так людно.

Мы обошли ряд кабинок сзади. Зрелище и запах были ещё более отвратительными, но здесь хотя бы было чуть меньше людей. Повсюду виднелись тёмные влажные пятна и кучки.

— Я сейчас отвернусь, а ты быстро делай свои дела, — скомандовал я, становясь так, чтобы загородить её от случайных прохожих. — Я буду стоять на страже.

Оля кивнула. Лицо было бледным и несчастным. Я отвернулся, глядя на толпу. Я чувствовал себя униженным и злым. Униженным за неё, за то, что моей женщине, учительнице, интеллигентному человеку, приходится справлять нужду в такой грязи, как какому-то дикому животному. И злым на организаторов, которые содрали с нас кучу денег и не смогли обеспечить даже минимальных человеческих условий. Я слышал, как за спиной шуршит одежда, потом тихое журчание. Я вглядывался в лица людей, готовый в любой момент рявкнуть на любого, кто посмеет посмотреть в нашу сторону. Через минуту Оля тронула меня за плечо.

— Всё. Пойдём отсюда. Скорее.

Она почти бежала, и я едва поспевал за ней. Когда мы отошли на безопасное расстояние, она остановилась и достала из рюкзачка влажные салфетки, яростно вытирая руки.

— Никогда, — сказала она глухим голосом, не глядя на меня. — Слышишь, Лёша? Никогда больше мы на такие мероприятия не поедем.

Я молча кивнул, понимая, что мечта о «дне музыки и свободы» окончательно разбилась о суровую, вонючую реальность.

Я старался не смотреть особо по сторонам, но взгляд сам выхватывал детали этого апокалипсиса. Две девушки, совершенно голые, с размазанной по лицу косметикой, хохоча, плескали друг на друга остатками пива из стакана. Их не смущали ни тысячи глаз, ни общая антисанитария. Я невольно засмотрелся на их молодые, упругие тела, но тут же почувствовал, как супруга взяла меня за подбородок и жёстко повернула мою голову.

— Не туда смотришь, — процедила она, недовольно скривив губы.

Я виновато кашлянул.

— Я… Я просто…

В паре метров от нас, прямо на тропе, лежала мёртвая собака. Небольшая, дворняжистого вида, с обрывком поводка на шее. Её живот вздулся, а над открытой пастью кружился тот же плотный рой мух. Люди просто обходили её, морщась, но никому и в голову не приходило убрать труп.

— Господи, какая гадость, — прошептала Оля, отворачиваясь. — Лёша, здесь так душно и грязно, я не могу…

— Терпи, родная, — приобнял я её за плечи. — Нам тут, к счастью, не ночевать. Ещё несколько часов, посмотрим «Волков» и поедем. Представь, как ночью вернёмся домой, в душ, а потом ляжем под сплит-систему…

Она кивнула, но я видел, что её энтузиазм заметно поубавился.

Мусор был повсюду. Он хрустел под ногами, как осенние листья. Пластиковые бутылки, смятые стаканы, обрывки упаковок от чипсов, раздавленные остатки еды, использованные влажные салфетки и даже предметы женской гигиены. Это было не «Золотое Поле», а гигантская свалка.

Состояние публики соответствовало обстановке. Пьяных и обдолбанных было не счесть. Кто-то спал, свернувшись калачиком прямо в собственной блевотине. Кто-то брёл, шатаясь и натыкаясь на других, с абсолютно пустыми глазами. Наше внимание привлёк парень, лет двадцати, который лежал навзничь прямо на солнцепёке. Его тощее тело было покрыто потом и пылью. На лице застыла блаженная, идиотская улыбка, а из уголка рта на землю тянулась ниточка слюны. Он был в отключке. Никто не обращал на него внимания. Мне стало страшно при мысли, что с ним будет через час-другой на этом пекле. Его кожа просто сгорит. А может, он и не проснётся вовсе. А главное, нигде не было видно врачей или полиции.

Наконец, мы пробились ближе к одной из сцен. Судя по рёву толпы и тяжёлым гитарным риффам, это была главная. Протиснуться к самому началу не было никакой возможности, там стояла плотная, колышущаяся стена из человеческих тел. Но и отсюда, метров со ста, было отлично видно и слышно. Со всех сторон кричали фанаты, вскидывали вверх «козу», трясли волосами и тёрлись друг о друга мокрыми, скользкими телами.

На сцене рубилась группа «Терновник». Четверо суровых, бородатых мужиков в чёрных джинсах и майках. Их хриплый, надрывный блюз-рок идеально ложился на окружающую действительность. Вокалист, сжимая в руке микрофонную стойку, выл:

— Пыль дорог на зубах скрипит, как песок!

Солнце в череп стучит, как судьбы молоток!

Брат, скажи, где здесь правда, а где здесь обман?

Вместо чистой воды, лишь солёный туман!

Толпа взревела и подхватила припев, превратив его в единый, отчаянный вопль:

— СО-ЛЁ-НЫЙ ТУ-МА-А-АН!

Оля, кажется, забыла про грязь и вонь. Её глаза снова заблестели. Она допила последние капли из своей бутылки, смяла её и, прыгая на месте в такт музыке, принялась подпевать вместе со всеми.

Я встал сзади, прижимая её к себе, обхватив руками за талию. Так я хоть как-то мог защитить её от хаотично дёргающихся со всех сторон тел. Моя майка мгновенно промокла от её пота и моего собственного. Голова начала гудеть от палящего солнца. Тени не было совсем. Ни клочка. Только бескрайнее, выжженное поле, забитое людьми, и огромное, безжалостное белое солнце над головой.

— Лёш, пить хочется, — прошептала Оля минут через двадцать, не отрывая взгляда от сцены.

Её голос был хриплым.

— Терпи, родная, — прошептал я ей в самое ухо, стараясь перекричать музыку. — У нас осталась последняя бутылка. На обратную дорогу.

Она кивнула, но я видел, как она сглотнула. Её первоначальный восторг от музыки боролся с физическим изнеможением.

На сцене музыканты «Терновника» тоже находились на пределе. Их волосы и одежда промокли насквозь, но они продолжали играть с яростной, отчаянной энергией. Вокалист схватил бутылку воды со стойки усилителя, облил себе голову и сделал всего один глоток, после чего швырнул остатки в толпу. Десятки рук взметнулись вверх, пытаясь поймать драгоценную пластиковую ёмкость. Это было похоже на ритуальное жертвоприношение божеству жажды.

— Спасибо, «Золотое Поле»! — прохрипел он в микрофон, когда отзвучал последний аккорд. — Вы — лучшие! Вы — самые стойкие! Дальше для вас будут играть наши друзья, «Вереск», а потом… потом те, кого вы все ждёте! «Степные Волки»! Держитесь!

Толпа взревела с новой силой. Музыканты поклонились и ушли со сцены. Началась техническая пауза. На огромных экранах по бокам от сцены замелькала реклама всё тех же спонсоров: пиво, вода, агрохолдинг.

Пауза оказалась страшнее самой музыки. Рёв гитар хоть как-то отвлекал, а теперь мы остались наедине с жарой, духотой и гулом многотысячной толпы. Оля обернулась ко мне. Её лицо было красным, под глазами залегли тени.

— Лёш, я не знаю, выдержу ли я ещё четыре часа до «Волков». У меня голова кружится.

— Садись прямо на землю, — сказал я, снимая с плеча рюкзак. — Сядь на него. Отдохни немного.

Она послушно опустилась на землю, прямо в пыль, поджав под себя ноги. Я сел рядом, чувствуя, как горит земля даже через плотную ткань бриджей.

— Может, ну их, этих «Волков»? — спросил я тихо, хотя знал, как сильно она хотела их увидеть. — Поедем домой? В душ, под сплит…

Она посмотрела на меня долгим взглядом. В её глазах боролись желание и мучение.

— Нет, — наконец сказала она упрямо. — Я дотерплю. Я столько мечтала об этом. Мы уже здесь, мы прошли через весь этот ад. Я должна их увидеть. Просто… Просто дай мне ещё глоток воды. Один. Маленький.

Я вздохнул. Наш неприкосновенный запас. Но я не мог ей отказать. Я достал последнюю, третью бутылку. Протянул ей. Она сделала крошечный глоточек, с трудом проглотила и с виноватым видом вернула бутылку мне.

Я закрутил крышку и убрал бутылку обратно. Мы сидели на раскалённой земле посреди гигантской, потной, пьяной и уставшей толпы, в ожидании чуда, в ожидании «Степных Волков», которые должны были сделать всё это не зря. И я смотрел на свою жену, на её упрямый профиль, и понимал, что готов терпеть эту жару, эту вонь и эту грязь, сколько потребуется. Просто чтобы увидеть, как её лицо снова озарится той самой детской, счастливой улыбкой, когда на сцену выйдут её кумиры. Если, конечно, мы оба до этого момента не свалимся от обезвоживания и теплового удара.

Время текло, плавясь в раскалённом воздухе. На сцене сменяли друг друга группы, каждая из которых выкладывалась на полную, словно пытаясь своей энергией разогнать знойное марево. После суровых мужиков из «Терновника» на подмостки выпорхнула «Алёнушка», и её мощный, чистый голос на время заставил забыть об окружающей грязи. Потом певицу сменил психоделический, тягучий рок «Макова Цвета», погрузивший толпу в странный, липкий транс.

Музыканты почти не двигались, стоя на сцене, как призрачные фигуры в клубах фиолетового дыма. Их музыка была похожа на медленный яд. Она просачивалась под кожу, замедляла пульс и заставляла веки тяжелеть. Солист что-то бормотал в микрофон, но слов было не разобрать, они тонули в густом, обволакивающем звуке гитарных риффов.

— Чувствуешь? — прошептала Оля мне на ухо, прижавшись всем телом. — Они как будто саундтрек к сну играют.

— К кошмару, скорее, — пробормотал я в ответ, пытаясь стряхнуть с себя оцепенение. — Мне кажется, если закрыть глаза, можно увидеть что-то нехорошее.

— А ты не бойся.

Она взяла мою руку и положила себе на талию.

— Просто плыви по течению. Музыка — это вода. Она тебя вынесет. Смотри.

Супруга указала подбородком на парня неподалёку. Он стоял с закрытыми глазами, раскинув руки, и медленно покачивался, словно водоросль. На его лице блуждала блаженная улыбка. Вокруг него было несколько таких же «уплывших». Они создавали островки спокойствия в этом бурлящем человеческом море.

— Они понимают, — тихо сказала Оля. — Они не сопротивляются.

Я вздохнул и притянул её поближе. Может, она и была права. Может, стоило просто отключить мозг и позволить этому тягучему звуку унести меня. Я закрыл глаза. Перед внутренним взором поплыли разноцветные пятна, сливаясь и распадаясь под гитарные переборы. На мгновение я почти поверил, что всё хорошо.

Оля, казалось, была в своей стихии. Она забыла и про вонь, и про мусор, и про мёртвую собаку. Она прыгала, вскидывала руки, подпевала знакомым песням вместе с десятками тысяч таких же, как она. Её волосы, влажные от пота, прилипли ко лбу и щекам. Зелёные глаза горели восторгом, а на лице сияла абсолютно счастливая улыбка. Глядя на неё, я и сам на какое-то время отвлекался от духоты и чувства тревоги.