Эта тревога была неясной, но постоянной, как низкий гул трансформаторной будки. Она родилась ещё на въезде, когда я увидел переполненные мусорные баки и безразличные лица охраны. Она окрепла при виде мёртвой собаки, которую никто не спешил убирать. И сейчас она нарастала с каждой минутой, питаясь этим зноем, этой грязью, этой неестественной скученностью тел.

Я наклонился к Оле, перекрикивая затихающую музыку предыдущей группы.

— Может, отойдём назад? Туда, где посвободнее? Выпьем воды нормально.

Она посмотрела на меня, и её сияющее лицо на секунду омрачилось.

— Зачем? Мы же только пробились! Здесь самый лучший звук!

— Оль, здесь дышать нечем. Я боюсь, мы просто сваримся заживо до вечера.

— Не сваримся! — звонко рассмеялась жена и провела ладонью по моей мокрой щеке. — Ты просто слишком много думаешь. Расслабься! Смотри, сейчас будут «Волки»! Мы ждали этого весь год! Весь год, понимаешь?

Она поцеловала меня, быстро, со вкусом пыли и счастья. И в этот момент я понял, что никуда мы не уйдём. Её восторг был слишком заразителен, слишком чист. Я не мог его разрушить. Я просто кивнул, обнял её за плечи и стал ждать вместе с ней, пытаясь игнорировать тихий голос внутри, который шептал, что ничем хорошим это не кончится.

Но к трём часам дня солнце превратилось в безжалостного палача. Оно стояло почти в зените, и его лучи впивались в кожу, как раскалённые иглы. Воздух стал плотным, тяжёлым, в нём не хватало кислорода.

Люди вокруг нас изменились. Ушла эйфория, осталась только тупая, изматывающая борьба за выживание. Лица стали серыми, покрытыми испариной и пылью. Движения замедлились, стали вязкими. Кто-то сидел прямо на вытоптанной земле, уронив голову на колени. Кто-то, наоборот, становился агрессивным. Я видел, как два парня едва не подрались из-за бутылки с водой, которую один уронил, а другой попытался поднять. Их разняли соседи, но в воздухе повисло злое напряжение.

— Воды, — прохрипела Оля, прислонившись ко мне.

Её восторг окончательно испарился, уступив место усталости. Зелёные глаза потускнели.

— У тебя осталась?

Я потряс почти пустую пластиковую бутылку. На дне плескался один-единственный глоток тёплой, пахнущей пластиком жидкости.

— Последний. Пей.

— А ты?

— Я потерплю, — соврал я.

В горле стоял ком, а язык прилип к нёбу.

Она с благодарностью взяла бутылку, сделала крошечный глоток и протянула её обратно.

— Пополам.

Я допил остаток. Это не помогло. Солнце продолжало выжигать из нас жизнь, превращая огромное поле в гигантскую духовку, набитую десятками тысяч измученных тел. Казалось, ещё немного, и эта огромная, перегретая масса людей просто взорвётся от накопленной усталости и злости. Мы все были натянуты, как струна. И ждали того, кто на ней сыграет.

И именно в этот момент на сцену вышли те, кого ждали больше всего. На огромных экранах по бокам от сцены вспыхнул логотип, оскаленная волчья морда. Толпа, до этого момента вяло колыхавшаяся в полудрёме, взорвалась единым, оглушительным рёвом. На сцену вышли «Степные Волки».

Их вокалист, худой, жилистый мужик с бритой налысо головой, известный всем как Череп, подошёл к самому краю сцены. Он обвёл многотысячное поле безумным, горящим взглядом и вскинул руку.

— Здо-ро-во, «Золотое Поле»!

Его голос, усиленный аппаратурой, ударил, как хлыст.

— Вы живы там? Я не слышу! Вы живы?!

Толпа взвыла в ответ так, что у меня заложило уши.

— Вот так-то лучше! — осклабился Череп. — Солнце жарит? Воды не хватает? Организаторы, козлы?

Снова оглушительный рёв одобрения, в котором уже слышались злые, яростные нотки.

— Я знаю, братцы и сёстры! Я всё знаю! Но мы здесь не для того, чтобы жаловаться! Мы здесь ради любви! Ради мира! Вы слышите? Любовь и мир! Это всё, что нам нужно! Давайте любить друг друга! Прямо здесь! Прямо сейчас! Посмотрите на соседа справа! Посмотрите на соседку слева! И скажите им: «Я люблю тебя!» Ну же!

И толпа, эта гигантская, измученная, пьяная и одурманенная масса, послушно повернула головы. Вокруг нас люди, глядя друг на друга мутными глазами, принялись бормотать: «Я люблю тебя…», «И я тебя люблю…». Это было странно и жутко.

Оля, ведомая общим порывом, повернулась ко мне. Её глаза, только что тусклые от жары, снова блестели, но теперь в них было что-то фанатичное, отражавшее пламя, которое зажёг со сцены Череп.

— Я люблю тебя, — выдохнула она, и её голос был полон искреннего, почти религиозного трепета.

Она ждала ответа. Я смотрел в её лицо, на тысячи лиц вокруг, повторявших эту фразу, как мантру, и чувствовал, как по спине ползёт холод. Я любил её. Больше всего на свете. Но я не мог произнести эти слова сейчас, здесь, по команде этого бритоголового кукловода. Это казалось кощунством, профанацией чего-то настоящего и важного, что было только между нами.

— Оля, это же… просто шоу, — тихо сказал я, пытаясь достучаться до неё.

Она нахмурилась, не понимая.

— Что?

— Он играет с нами. Он говорит то, что все хотят услышать.

Но её взгляд уже снова был прикован к сцене. Череп вскинул руки, принимая волну обожания.

— Я тоже вас всех люблю, мои дикие, мои прекрасные звери! — взревел он.

Оля счастливо улыбнулась, словно эти слова были адресованы лично ей. Мои же опасения утонули в общем рёве. Я понял, что остался один на один со своей тревогой посреди этого океана слепой, восторженной веры.

— Громче! — орал Череп, носясь по сцене. — Я хочу, чтобы космос нас услышал! А теперь давайте отбросим всё лишнее! Всю эту чушь, которую на нас навесили! Стыд, это чушь! Одежда — это чушь! Под ней мы все одинаковые! Голые, настоящие, готовые любить! Отбрасывайте стыд! Отбрасывайте вашу одежду! Срывайте её с себя! Срывайте её с соседей! Давайте!

Он издал дикий вопль, и в ту же секунду взорвались гитары, ударили барабаны. Череп запел, и его слова стали последней искрой, брошенной в бочку с порохом.

Сбрось кожу овечью, забудь про закон! Пусть правит инстинкт, первобытный и злой! Сегодня мы стая, мы слышим лишь вой, Так стань же, как мы, или сдохни со мной!

А дальше начался ад. Форменный, кромешный ад, который мне не забыть до конца моих дней. Словно по команде, люди вокруг нас обезумели. Призыв кумира был воспринят буквально. Мужик, стоявший рядом с нами, потный, с безумными глазами и татуировкой паутины на локте, с животным рыком протянул руку и одним движением сорвал с Ольги зелёный верх купальника.

Жена взвизгнула, тонко, испуганно, и инстинктивно прикрыла руками грудь. Во мне что-то оборвалось. Не думая ни секунды, я развернулся и со всего размаха треснул наглеца кулаком в рожу. Раздался хруст. Он отшатнулся, изо рта и носа у него хлынула кровь. Но пока я метелил его, чувствуя, как костяшки проваливаются в податливую плоть, чьи-то другие руки уже тянулись к моей жене. Кто-то попытался стянуть с неё шорты, и ему это почти удалось. Они оказались спущены до колен, вместе с трусиками.

Это происходило повсеместно. Толпа превратилась в клубок дерущихся, вопящих тел. Те, кто пытался защитить своих девушек и жён, тут же вступали в драку. Воздух наполнился криками, отборной руганью, воплями боли и ярости.

Я обернулся, отшвырнув от себя обмякшее тело первого ублюдка. Схватил Олю за запястье, дёргая к себе. Она запуталась в собственных шортах, оказавшихся в районе лодыжек, и чуть не упала, пытаясь одновременно и натянуть их, и удержаться на ногах. Искать клочок зелёной ткани в этом месиве было бессмысленно.

— Пошли отсюда! — заорал я ей в самое ухо, продолжая тащить её за собой сквозь обезумевшую массу.

Её шорты слетелиокончательно, оставшись где-то позади.

— Подожди! Я! Я….

Со всех сторон прилетали тычки, удары. Я развернул Олю спиной к себе, прикрывая её своим телом, и попёр напролом, работая плечами и кулаками. Она что-то кричала, но я не мог разобрать ни слова из-за оглушительного шума. Я видел только её глаза, огромные от ужаса, и белое, как полотно, лицо.

Я отпихнул в сторону парня, вставшего на пути, тут же треснул другого, замахнувшегося на меня пустой бутылкой, в челюсть, толкнул плечом третьего. Внезапно острая боль пронзила спину. Какая-то девица с раскрашенным лицом вцепилась мне в майку и полоснула ногтями по коже. Не раздумывая, я развернулся и ткнул ей кулаком в живот. Она согнулась пополам, издав шипящий звук.

Это было чистое безумие. Апокалипсис в отдельно взятом поле. Воющая, рычащая толпа в один миг превратилась в стаю диких животных. И это сумасшествие, как вирус, распространялось во все стороны. Возможно, виной всему были жара, нехватка воды, отвратительные условия. Накопившиеся за три дня гнев и недовольство нашли свой выход.

Краем глаза я видел, как люди переворачивали пустые бочки, на которых было написано «Вода». Как с треском крушили прилавки с шашлыком и лотки с фестивальным мерчем. Группа людей с воем навалилась на высокую металлическую вышку, на которой сидело несколько операторов. Конструкция накренилась и с ужасающим скрежетом рухнула прямо в толпу, погребая под собой десятки тел. Кто-то с хохотом опрокидывал синие кабинки биотуалетов, и их зловонное содержимое выплёскивалось на землю, на людей.

Нам нужно было добраться до выхода. Любой ценой. Но, глядя на озлобленные, перекошенные ненавистью лица, я боялся, что нам это не удастся. Пьяные ублюдки накидывались на одиноких девушек, валили их на землю, срывая одежду под одобрительный хохот. Другие дрались, используя в качестве оружия палки от сломанных палаток и ножки от туристических стульев. Где-то в стороне, там, где были торговые ряды, вспыхнул пожар. Видимо, перевернули мангал с горящими углями. Чёрный, едкий дым пополз над полем. Люди падали, и их немедленно затаптывали тысячи ног.

— Мне страшно! — прокричала Оля.

Её голос срывался от ужаса. Она была абсолютно голая. И даже прикрыть мне её было нечем, так как моя майка оказалась порвана той девицей.

Я ничего не ответил. Я был полностью сосредоточен на том, чтобы пробиться вперёд, чтобы вытащить нас из этого ада.

Впереди я увидел несколько легковых автомобилей и микроавтобус с логотипом «Кавказская Роса». Видимо, транспорт организаторов или персонала. Толпа добралась и до них. С десяток человек, рыча от натуги, раскачивали легковушку. Машина поднялась на два колеса и с грохотом опрокинулась на крышу. Послышался звон бьющегося стекла и ликующий рёв толпы. Они тут же накинулись на микроавтобус.

— Вперёд! — заорал я, дёргая Олю за собой.

И тут же получил сильный, ослепляющий удар в лицо. В носу хрустнуло, мир качнулся. Спустя секунду что-то тяжёлое и твёрдое обрушилось на мой затылок. Яркая вспышка боли, и всё погасло.

Перед тем, как окончательно провалиться в темноту, я успел увидеть Олю. Её испуганные, расширенные от ужаса глаза. И руки двух мужиков, которые схватили мою жену, с хохотом таща вглубь беснующейся толпы. Потом для меня мир померк.

Не знаю, сколько я провалялся в отключке. Может, несколько секунд, а может, и целую вечность. Удивительно, что меня не затоптали насмерть. Хотя по мне определённо прошлись, судя по тупой, ноющей боли в рёбрах и груди. Голова раскалывалась. Я дотронулся до затылка. Пальцы стали липкими от крови. Нос оказался разбит и сломан. Я сел, часто моргая, пытаясь сфокусировать зрение.

Безумие продолжалось. Где-то в стороне что-то взорвалось, с гулким, тяжёлым «бумом». Может, газовый баллон у торговцев, а может, и автомобиль. В небо взметнулся столб жирного чёрного дыма. Оттуда донеслись жуткие, нечеловеческие вопли раненых людей.

Оля!

Эта мысль вспыхнула в мозгу, как удар тока, отрезвляя и заставляя забыть о боли. Я вскочил на ноги, мир качнулся. Перед глазами поплыли тёмные пятна. Оперевшись рукой о землю, я дождался, пока пройдёт головокружение, и лихорадочно огляделся. Супруги нигде не было. Память услужливо подкинула последнее видение: два ублюдка тащат её куда-то. Зубы заскрежетали от бессильной ярости при мысли о том, что эти упыри могли сделать с моей женой. Кулаки сжались так, что ногти впились в ладони.

— Оля! — заорал я во всё горло, но мой крик утонул в общем гуле, рёве и грохоте.

Я понимал всю тщетность этой попытки.

— Оля!

Отпихивая людей, натыкаясь на тела, кого-то ударяя, я принялся рыскать по этому полю ада. Я искал её. Я искал копну её огненно-рыжих волос в этом море хаоса. Ничего. Вокруг были другие девушки. Многие голые, некоторые лежали без сознания, другие плакали, сбившись в кучки. И было множество тел. Мёртвых тел. Мужчин, женщин. Их затоптали. Их убили в пьяных драках. Они лежали в неестественных позах, с пустыми, устремлёнными в безжалостное голубое небо глазами.

«Господи, только бы найти её. Только бы она была жива», — билась в голове единственная мысль, заглушая всё остальное.

Я обогнул перевёрнутую «Газель» с логотипом «Кавказская Роса». Под ней виднелось несколько придавленных тел. Рядом, на земле, голый мужик лежал на женщине, совершая резкие, животные движения. Я на секунду замер. Сердце ухнуло в пятки. Нет, это не Оля. Я побежал дальше, не разбирая дороги.

Казалось, прошла целая вечность. Я продирался сквозь ад, и ад был бесконечен. И вот там, в стороне, где вчера, судя по вывеске, проходил конкурс мокрых маек, я её увидел. Моё сердце остановилось и тут же забилось с бешеной силой. Она лежала на земле. Над ней склонились двое. Те самые. Один держал за руки, другой пытался в неё войти, широко расставив ей ноги.

«Убью!»

Ярость смыла страх и боль. Я огляделся. Увидел валявшуюся на земле толстую палку, ножку от сломанного стола. Схватив её, я с диким, не своим криком бросился на них. Первый получил удар по спине и согнулся, издав хриплый стон. Второй обернулся, и я со всего размаха опустил палку ему на голову. Раздался глухой, влажный звук. Он молча рухнул на землю. Первый попытался вскочить, но я снова и снова бил его палкой по рукам, плечам, голове, пока он не затих.

Потом, обернувшись к другому, я с силой опустил ногу на его инструмент, которым он планировал воспользоваться, ломая его напрочь. Тот дико завизжал и потерял сознание от боли.