Золотое поле.
— Не могу дождаться, когда увижу «Степных Волков». Ты же знаешь, я их обожаю. Интересно, будут ли они играть что-то с крайнего альбома?
Голос Ольги, моей жены, был полон того детского предвкушения, которое я в ней так любил. Она смотрела вперёд, на забитую машинами узкую дорогу, но я знал, что мыслями она уже там, в гуще событий, под рёв гитар.
Я поморщился, словно от зубной боли.
— Оль, ну сколько раз говорить, — не выдержал я. — Не «крайний», а «последний».
Она перевела на меня свои огромные зелёные глаза. В них на мгновение блеснуло раздражение. Мы ехали уже четвертый час из Краснодара, и эта поездка, вкупе с жарой, вымотала нас обоих.
— Лёш, ну не начинай, а? Какая разница? Все так говорят.
— Все с ума сойдут, и ты тоже? — пробурчал я, медленно двигая нашу «Ниву» за вереницей таких же бедолаг. — Это звучит безграмотно, понимаешь? Особенно от тебя, от учительницы.
— Я учитель математики младших классов, а не русского языка, — парировала она, отворачиваясь к окну. — И вообще, это просто суеверие. Лётчики говорят «крайний полёт», альпинисты, «крайнее восхождение». Чтобы не сглазить. Что в этом такого?
— Да, но они рискуют жизнью, Оля! — не унимался я, чувствуя, как внутри закипает иррациональное раздражение. — В их словах есть хоть какая-то логика, пусть и суеверная. Понимаешь, их полёт или восхождение может стать последним в самом прямом смысле! А что группа? Они что, рискуют умереть, записывая новый альбом? Это просто работа, творчество. Приплетать сюда эти лётчицкие суеверия, это как раз то, что я называю безграмотностью. Попугайничество без понимания сути.
Она молчала, глядя на проносившиеся мимо выжженные поля подсолнухов, склонивших свои тяжёлые головы, словно в знак скорби по постепенно уходящему лету. Я почувствовал, что перегнул палку. Мой тон был слишком резким, менторским. Я ведь и сам не без греха. Постоянно использую профессиональный сленг, который Олю порой коробит. Все эти «откапиталить движок», «переобуть резину», «прокачать тормоза»…
— Прости, — сказал я уже мягче. — Я просто устал. И жара эта…
Ольга повернулась ко мне. В её глазах больше не было раздражения, только усталость, отражающая мою собственную.
— Я тоже устала, Лёш. Всю неделю эти отчёты, педсовет, подготовка к новому учебному году… Я думала, у меня голова взорвётся. Мне казалось, что если мы сегодня не вырвемся, я просто сойду с ума. Хотелось просто отключиться. Чтобы музыка орала так, чтобы своих мыслей не слышать. Понимаешь?
— Понимаю, — кивнул я. — У меня та же история. Привезли «Кайен» с убитой коробкой. Владелец, шишка какая-то из администрации. Каждый день звонил, торопил, угрожал. А там запчастей ждать три недели. Я ему объясняю, а он слушать не хочет. «Ищите, говорит, хоть из-под земли достаньте». Я вчера до ночи с парнями сидел, пытались что-то сколхозить из аналогов. Так что да, мне тоже нужно, чтобы музыка орала.
Она протянула руку и положила мне на плечо. Прикосновение супруги было тёплым и успокаивающим.
— Вот видишь. Мы оба на пределе. Так что давай не будем ссориться из-за ерунды. Хочешь, я буду говорить «новейший альбом»? Так тебя устроит?
— Устроит, — улыбнулся я, чувствуя, как напряжение отпускает. — Или «последний по времени выхода».
— Ну ты и зануда, Лёша, — рассмеялась она, и этот смех был лучшей музыкой за весь сегодняшний день.
Я тоже усмехнулся. Да, зануда. Но это была моя Ольга, и я был её занудой. И сейчас мы ехали на рок-фестиваль, чтобы вместе сбежать от наших взрослых, утомительных жизней.
Мы оба мечтали об этом фестивале. «Золотое Поле». Слоганом было: «Добро и мир». Три дня музыки, свободы и единения с природой в бескрайних полях под станицей Кавказской. Мы смогли вырваться только на третий день, на воскресенье. Вся неделя в моей автомастерской была сумасшедшей. Я приходил домой и падал замертво, даже на пиво сил не оставалось. А Оля заканчивала свои дела. И вот, мы здесь. Почти.
Чем ближе мы подъезжали к месту, тем яснее становился масштаб происходящего. Это был не просто фестиваль, это было великое переселение народов. По обочинам тянулись бесконечные ряды машин. Легковушки, покрытые пылью, джипы, микроавтобусы, целые автодома с номерами других регионов. Я видел флаги, торчащие из окон. В новостях сначала говорили, что ожидается около двухсот тысяч человек, но вчера в вечернем выпуске проскочила цифра, в которую я с трудом поверил, почти четыреста тысяч.
Найти место для парковки оказалось нереально. Мы съехали с асфальта на выжженную, растрескавшуюся землю и потащились по полю, поднимая клубы пыли. В итоге пришлось бросить нашу «Ниву» чёрт знает где, в пяти километрах, а то и в шести от предполагаемого входа. Как раз возле палаточного городка.
— Дальше пешком, — констатировал я, глуша мотор.
Воздух снаружи был как из раскалённой печи. Жара стояла уже полтора месяца, и сегодня, казалось, достигла своего апогея. Пока я вытаскивал наши рюкзаки, Оля, недолго думая, прямо в машине стащила с себя джинсы и футболку. Через мгновение она уже стояла рядом в коротких шортах и ярком зелёном верхе от купальника, который выгодно подчёркивал её рыжие волосы и стройную фигуру. Я невольно залюбовался. За последние годы я, чего уж греха таить, заметно оскуфел. Пивной живот, одышка, вечная усталость. А она, моя Оленька, в свои тридцать восемь была всё той же девчонкой, в которую я влюбился на первом курсе.
— Не смотри так, — шлёпнула она меня игриво по плечу. — Пошли, а то всё пропустим.
Супруга взяла с собой лишь маленькую, полулитровую бутылку воды.
— Там же наверняка продают, — сказала она, перехватив мой вопросительный взгляд. — Купим ещё.
На мне были выцветшие бриджи и растянутая майка с логотипом нашего спонсора, «Кубань-Агро-Инвест». Мы закинули за плечи лёгкие рюкзачки и двинулись в сторону доносившихся издалека басов.
Дорога к главному входу была похожа на путь паломников к святыне, только вместо молитв в воздухе висели обрывки мата, пьяный смех и жалобы на жару. Пыль стояла столбом. Она была везде, на коже, на одежде, во рту. Каждый проезжающий мимо мотоцикл или квадроцикл, на которых рассекала охрана или особо наглые гости, поднимал целое облако серой взвеси, заставляя всех вокруг кашлять и щуриться.
Мимо нас прошла семья, измученный отец с красным, обгоревшим лицом тащил на плечах хнычущего ребёнка лет пяти, а рядом брела его жена, с безнадёжностью в глазах толкавшая перед собой детскую коляску, колёса которой вязли в пыли.
— Пап, ну когда мы уже придём? Жарко! — ныл мальчик.
— Скоро, сынок, скоро, — безжизненным голосом отвечал отец, хотя было видно, что он и сам в это не верит.
— Я пить хочу! — подключилась к нытью девочка в коляске.
— Вода кончилась, Машенька, — ответила мать, и в её голосе звучали мягкие нотки. — Потерпи. Там купим.
Я посмотрел на Олю. Она тоже провожала их взглядом. Мы никогда не говорили всерьёз о детях. Как-то не сложилось. Сначала учёба, потом ипотека, потом моя мастерская, которая требовала всех сил и денег. А сейчас, глядя на эту сцену, я впервые за долгое время почувствовал не жалость, а какое-то эгоистичное облегчение. Нам не нужно было делить нашу маленькую бутылку воды на четверых. Нам не нужно было отвечать на бесконечные «когда» и «почему». Мы были вдвоём, предоставленные сами себе в этом пекле.
— Хорошо, что мы вдвоём, — тихо сказала Оля, словно прочитав мои мысли.
— Ага, — кивнул я.
С другой стороны, признаться, мы задумывались о детях, конечно, но возраст… Если бы тогда, а сейчас уже… Нам и вдвоём не так уж и плохо.
Чем ближе мы подходили, тем громче становилась какофония звуков. Это была не только музыка. С разных сторон доносились крики, вой сирен. Видимо, скорая пыталась пробиться сквозь толпу, рёв моторов и какой-то низкочастотный гул, от которого вибрировала земля под ногами. Это был пульс гигантского, измученного жарой организма, в который мы добровольно шли, чтобы стать его частью.
Навстречу нам, против течения толпы, брёл парень. Он был босиком. Его джинсы были мокрыми до колен, а на лице блуждала потерянная улыбка. Он что-то бормотал себе под нос и смотрел куда-то сквозь людей.
— Где, где выход? — спросил он, остановившись прямо передо мной.
Его глаза были расширены, зрачки, как две чёрные точки.
— Обратно иди, откуда все идут, — ответил я, стараясь не звучать враждебно.
Он посмотрел на меня, но, казалось, не понял ни слова. Потом мотнул головой и побрёл дальше, расталкивая людей и натыкаясь на них.
— Наркоман какой-то, — прошептала Оля, прижимаясь ко мне.
— Таких тут, похоже, половина, — пробормотал я, обнимая её за плечи. — Держись рядом.
Я видел измождённые лица. Видел, как молодая пара ссорилась из-за последней капли в бутылке. Видел, как шатающийся парень в одних шортах упал на колени и его тут же стошнило. Атмосфера «добра и мира» пока что ощущалась слабо. Скорее, это было похоже на исход измученного жаждой племени через пустыню.
Наконец, впереди показались гигантские надувные арки входа. Над ними развевался огромный баннер: «Золотое Поле. Добро и мир». Спонсоры, всё те же «Кубань-Агро-Инвест», пивоварня «Станичное Золото» и, что показалось мне злой иронией, производитель бутилированной воды «Кавказская Роса».
У входа была давка. Несколько уставших охранников вяло проверяли сумки и махали ручными металлодетекторами. Мы протиснулись к одному из коридоров. Оля достала телефон и показала парню в форме QR-коды наших билетов. Пятнадцать тысяч за каждый. Я тогда ещё подумал, что за такие деньги сервис должен быть на высоте.
Сканер пикнул дважды. Нам на запястья нацепили бумажные браслеты. Мы шагнули за арку. И оказались в аду.
Первое, что ударило в меня, это не звук, а запах. Густая, удушливая смесь из пота сотен тысяч тел, прокисшего пива, пыли и чего-то гораздо худшего, тошнотворно-сладкого запаха нечистот. Оля инстинктивно вцепилась в мою руку. Её пальцы были холодными, несмотря на жару.
Пространство за входом представляло собой хаотичный рынок. Десятки палаток и лотков, над которыми висели выцветшие на солнце флаги. Здесь торговали всем, что могло понадобиться паломнику на рок-фестивале. Чёрные футболки с логотипами групп: воющий волк «Степных Волков», мистический узор «Вереска», яркая жар-птица одноимённой группы. Банданы с надписью «Золотое Поле», кепки, плетёные фенечки, дешёвые солнцезащитные очки. Всё было покрыто ровным слоем серой пыли.
Чуть поодаль расположились продуктовые точки. Из одной валил дым, и хриплый мужик орал: «Шашлык, горячий шашлык!». Рядом продавали пиво «Станичное Золото» и воду «Кавказская Роса». Я бросил взгляд на ценник и мысленно присвистнул. Крошечная бутылка воды 0,5 литра стоила триста рублей. В четыре, если не в пять раз дороже, чем в городе. И к этим лоткам тянулись самые длинные и самые злые очереди. Люди стояли, плотно прижавшись друг к другу. Лица их были мрачными и усталыми.
— Триста рублей? — выдохнула Оля мне в ухо. — Они что, с ума сошли? За воду?
— Бизнес, Оленька, ничего личного, — пробормотал я, крепче сжимая её руку. — Спрос рождает предложение. Особенно когда альтернатив нет.
— Купи, — попросила супруга.
— Так ты же брала с собой.
— Я выпила по пути.
— Ладно, пойду постою, — решительно сказал я. — Ты пока тут в теньке побудь. Хотя какой тут тенёк…
Я указал на узкую полоску тени от пивного ларька, где уже набилось с десяток человек. Ольга покорно кивнула. Её лицо блестело от пота, а рыжие волосы, обычно пышные, сейчас прилипли к вискам.
Я вклинился в очередь за водой. Это было отдельное испытание. Люди стояли плотно, дыша друг другу в затылок. Воздух был пропитан запахом пота, дешёвого парфюма и перегара. Никто не соблюдал дистанцию, все стремились протиснуться хоть на сантиметр вперёд.
— Куда лезешь? — рявкнул на меня здоровенный мужик в кожаной жилетке с нашивкой какого-то байкерского клуба.
— Я не лезу, меня толкают, — спокойно ответил я, хотя внутри всё сжалось.
— А ты не толкайся! — не унимался он.
К счастью, его отвлёк кто-то из его компании, и он потерял ко мне интерес. Очередь двигалась мучительно медленно. За прилавком стояли двое: потная, раздражённая женщина лет пятидесяти и молодой парень с абсолютно безразличным лицом. Он работал как автомат: брал деньги, выдавал бутылку, брал деньги, выдавал бутылку. Ни сдачи, ни улыбки, ни слова.
Наконец, через пятнадцать минут ада, я оказался перед ним.
— Две воды, пожалуйста, — сказал я, протягивая ему тысячную купюру. Я заранее приготовил деньги, чтобы не задерживать очередь.
Парень молча взял купюру, сунул её в набитую поясную сумку и поставил на прилавок две маленькие бутылочки «Кавказской Росы».
— Сдача? — спросил я. — С тысячи. Две бутылки — шестьсот рублей. Четыреста сдачи.
Парень посмотрел на меня так, будто я попросил его почку.
— Сдачи нет, — отрезал он.
— Как это нет? — возмутился я. — У вас полная сумка денег.
— Мелочи нет, — повторил он, не меняя выражения лица. — Или берите ещё воду, или отходите, не задерживайте.
За моей спиной тут же зашумели:
— Мужик, давай быстрее!
— Если нет сдачи, твои проблемы!
— Что встал, как памятник?
Я понял, что спорить бесполезно. Это была отработанная схема. Они специально не давали сдачу, вынуждая людей либо переплачивать, либо покупать больше, чем нужно.
— Хорошо, — процедил я сквозь зубы. — Давайте ещё одну.
Парень с тем же безразличием поставил на прилавок третью бутылку. Теперь я отдал девятьсот рублей. Сотню мне было уже не жалко, лишь бы выбраться из этой давки. Я забрал бутылки и начал протискиваться обратно.
Оля ждала меня, прислонившись к стенке ларька. Вид у неё был измученный.
— Ну как? — спросила она.
— Вот, — я протянул ей драгоценную влагу. — Наш золотой запас. Триста рублей за пол-литра. И сдачу не дают, сволочи.