— Володь. Уходим. Сейчас.

— Ещё пять минут, — хрипло проговорил он. — Я хочу понять, куда они ведут.

— Нет.

— Андрюха…

— Нет, сказал. Мы вдвоём, без связи, в некатегорийке, на глубине шестьдесят метров, и тут следы неизвестной органики. Мы уходим. Прямо сейчас.

Он поднял на меня глаза. Фонарь высветил его лицо снизу, и тени легли так, что он показался мне на секунду совсем другим человеком. Старше. Жёстче. С провалившимися глазницами и обтянутыми скулами.

— Ладно, — сказал он. — Ладно. Идём.

Мы развернулись. Товарищ задумчиво потёр лицо ладонью, оставляя на носу и губах след от этой самой органики, испачкав где-то руку. Потом поморщился и сплюнул.

— Фу! Какая горькая эта дрянь.

— Не трогай руками лицо. Мало ли чего.

***

Мы прошли обратно метров семьдесят, когда погас мой фонарь. Не мигнул даже, не потускнел. Просто перестал светить. Как будто кто-то нажал выключатель. Я остановился в полной, абсолютной, кромешной темноте и несколько секунд не мог даже поднять руку к каске, потому что темнота обрушилась на меня, как обрушивается вода, со всех сторон, без предупреждения. Так темно не бывает на поверхности. Никогда, нигде. Даже в самую безлунную ночь глаза улавливают отражённый свет звёзд, свечение неба, контуры предметов. Здесь не существовало ничего. Ни контуров, ни теней. Ни «темнее» и «светлее». Ровный, однородный, бездонный ноль.

— Фонарь сдох, — пробормотал я, и собственный голос показался мне чужим.

— Батарея?

— Не должна. Свежая, перед выходом ставил.

Я нащупал блок питания на каске, отщёлкнул крышку, вытащил аккумулятор, вставил обратно. Контакт. «Зебра» вспыхнула, и мир вернулся. Серые стены, белый потолок, рыжая испачканная чёрной дрянью борода Володьки в трёх метрах.

— Контакт отошёл, наверное, — произнёс я.

— Бывает.

Мы пошли дальше. Тёмная плёнка на стенах становилась тоньше по мере продвижения к выходному ходу. Пульсация всё ещё ощущалась, слабее, но различимо. Я считал шаги. Восемьдесят, девяносто, сто. Сто десять. По моим расчётам, мы уже должны выйти из зала обратно в канал. Но канала не показывалось.

— Лента, — сказал Володька. — Где лента?

Оранжевая маркерная лента, которую он привязывал каждые двадцать метров. Её нигде не видно. Мы остановились и начали осматривать стены. Фонари скользили по камню, выхватывая натёки, трещины, тёмные пятна. Ни одной ленты.

— Мы сбились, — произнёс товарищ спокойно. — В зале потеряли направление. Развернулись не в ту сторону.

— Не могли. Я по азимуту шёл. Компас, сто сорок на входе, значит, триста двадцать на выходе.

— Покажи.

Я показал, поднеся к глазам. Компас, маленький жидкостный шарик, впаянный в корпус, показывал сто восемьдесят. Юг. Мы шли на юг. Но вход находился на северо-западе. Значит, мы действительно повернули не туда.

— Разворачиваемся, — мотнул я головой.

Мы развернулись и пошли назад. Мимо ниш с рельефами, мимо следов на полу, мимо стены с бороздами от инструмента. Компас показывал триста двадцать. Правильное направление. Я считал шаги. Двести, триста, четыреста. Стены зала не кончались. Мы не вышли в канал.

— Этого не может быть, — произнёс Володька. — Мы прошли зал насквозь. Мы должны быть у входа в канал.

— Может, зал больше, чем мы думали.

— Андрюха, мы идём двадцать минут. Если зал такой огромный, мы бы заметили. Эхо. Акустика. Что-то не так.

Что-то не так. Три слова, которые в подземном мире означают всё.

Тело среагировало раньше разума. Колени ослабли, во рту пересохло, язык стал шершавым и непослушным. Я сглотнул и ощутил привкус той сладковатой гадости, которая висела в воздухе, словно пещера дышала мне прямо в глотку. Чувство было такое, будто темнота за пределами наших фонарей обрела плотность и массу, будто она давила на нас со всех сторон, медленно сжимая пространство, оставленное свету.

Я перевёл луч на потолок. Его не было. То есть фонарь светил вверх, а свет просто исчезал, растворялся, не встретив преграды. Мы стояли на дне каменного колодца без крышки и без стен, два пятнышка тепла в миллиардах тонн мёртвого камня.

— Володь, у тебя телефон ловит?

— Ты шутишь? На глубине шестьдесят метров?

Он кашлянул, коротко, сухо, непроизвольно, и тут же отвернулся, словно не хотел, чтобы я это заметил.

— Нормально? — спросил я.

— Пыль, — ответил он. — Пересохло в горле.

Я протянул ему флягу. Он отпил, прополоскал рот, сплюнул. В луче фонаря слюна выглядела прозрачной.

— Давай рассуждать, — проговорил он, отдавая флягу. — Зал не может быть бесконечным. Мы идём по компасу, направление верное, но расстояние не совпадает. Значит, либо мы шагаем не по прямой и нас сносит, либо я ошибся с привязкой канала к азимуту. Идём дальше. Если через десять минут не выходим, разворачиваемся и пробуем другой сектор.

Голос его звучал ровно, профессионально. Он включил геолога, включил преподавателя, того Володьку, который читал лекции студентам о стратиграфии и полевых методах. Рациональный, собранный, предсказуемый.

— Хорошо. Двинули.

Мы остановились через пару минут. Я снял рюкзак, достал запасной комплект батарей, переставил в фонарь. Володька включил карбидку для дублирования. Жёлтый, тёплый свет загорелся на его каске рядом с холодным белым лучом «Зебры». Два круга света на стене перед нами. Стена, которой здесь не должно быть.

Потому что стена перед нами выглядела иначе. Не известняк. Не осадочная порода. Что-то тёмное, однородное, с матовым блеском, покрытое сетью тонких линий. И линии двигались.

Я моргнул. Протёр глаза тыльной стороной ладони. Линии двигались. Медленно, как корни растения в замедленной съёмке. Они ползли по поверхности стены, ветвились, сливались, расходились. Тёмная субстанция, которую Володька принял за марганцевые дендриты, за биоплёнку, за грибной мицелий, перемещалась по камню.

— Ты это видишь? — спросил Володька.

Голос ровный, контролируемый, только чуть выше обычного.

— Вижу. Как и на полу раньше.

— Что это?

— Не знаю. Уходим. Другим путём. Вдоль стены, по часовой. Рано или поздно выйдем к каналу.

Мы пошли вдоль стены, держась от неё в полутора метрах. Тёмные линии на её поверхности продолжали двигаться, но не в нашу сторону. Они текли вниз, к полу, и уходили в него, вливаясь в ту маслянистую плёнку, по которой мы ступали. Пульсация усилилась. Теперь я чувствовал её не грудью, а стопами, через подошвы ботинок. Ритм участился. Раз в три секунды. Как дыхание. Как медленное, глубокое дыхание чего-то, что спало, а теперь проснулось.

***

Мы шли вдоль стены сорок минут, и за это время произошли три вещи.

Первая. Мы нашли маркерную ленту. Она висела на выступе стены, но не оранжевая, а тёмная, почти чёрная, пропитанная той же субстанцией, что покрывала породу. Я потянул за неё, и лента порвалась. Не оторвалась от выступа, а порвалась посередине, мягко, влажно, как гнилая ткань.

Вторая. Мы услышали звук. Не пульсацию, к которой уже почти привыкли, а другой. Шаркающий. Неровный. Как будто что-то тяжёлое медленно тащило себя по камню, волоча за собой мягкую, податливую массу. Звук доносился откуда-то слева, из глубины зала, и перемещался.

Третья. Володька начал задыхаться.

Сначала я не обратил внимания. Дыхание учащается при нагрузке, при стрессе, при нехватке кислорода. Но мы шли по ровному полу, без набора высоты, без физического напряжения. И кислород в пещере с хорошей тягой не проблема. А Володька дышал так, словно лез по вертикальному колодцу с полной загрузкой. Хриплые, судорожные вдохи, короткие, рваные выдохи. Он остановился и упёрся руками в колени.

— Володь?

— Нормально, — просипел он. — Астма.

— У тебя нет астмы.

— Видимо, теперь уже есть.

Он откашлялся и сплюнул. В луче фонаря плевок выглядел тёмным.

— Дай посмотрю.

— Не надо. Идём. Идём, Андрюха, пока я могу идти.

Мы пошли. Я взял его за лямку обвязки и тянул за собой, как тянут напарника на связке при выходе из лавиноопасной зоны. Он шёл, тяжело переставляя ноги, и дышал с присвистом, и каждые тридцать-сорок шагов останавливался, чтобы откашляться. Самочувствие его ухудшилось резко.

Шуршащий звук приблизился. Теперь он шёл не слева, а сзади. За нами. На расстоянии, которое я не мог определить, потому что акустика зала превращала любой звук в размазанное, неопределённое месиво. Но он приближался. Это я знал точно.

— Быстрее, — поторопил я.

Мы ускорились. Володька кашлял на ходу, не останавливаясь. Я держал его за лямку левой рукой, а правой светил вперёд и вправо, отслеживая стену. Стена изгибалась. Мы шли по кривой, по большой дуге, и если зал действительно имел форму, близкую к кругу, рано или поздно мы должны вернуться к точке входа.

— Канал! — выдохнул Володька.

Впереди, в стене, чернел прямоугольный проём. Тот самый фреатический ход, через который мы вошли. Я узнал его по форме потолка, по характерному выступу на левой стене, о который я ударился плечом при входе в зал.

Мы нырнули в канал. Стены сомкнулись вокруг нас, и после бескрайней темноты зала теснота хода показалась спасением. Потолок давил сверху, бока сжимали с боков, но это привычное, родное, нормальное стеснение пещерного канала, а не та бездонная открытость, в которой можно потеряться.

Я оглянулся. За нами, в проёме входа в зал, что-то двигалось. Не в луче фонаря, нет. За его пределами, в темноте. Движение, которое я уловил не зрением, а каким-то архаическим чутьём, сидящим в рептильной части мозга. Что-то большое перемещалось по залу, и оно знало, куда мы пошли.

— Не оглядывайся, — прохрипел Володька. — Иди.

Я шёл. Мы шли. Канал давил стенами, потолком, полом, и я благодарил его за это, потому что стены означали границу, предел, край, за которым темнота не может растечься бесконечно. Каждый поворот я узнавал по памяти тела. Не разума. Вот здесь потолок понижался, и я нагнул голову, не думая. Вот здесь пол уходил вниз ступенькой, и ноги сами нашли край. Двадцать лет подземного опыта вели меня через этот ход, и я цеплялся за каждый отработанный рефлекс, потому что разум тем временем занимался другим. Разум слушал.

Позади нас что-то дышало. Не Володька, его хриплое сипение я различал справа и чуть позади. Другое. Глубже, ниже, на грани слуха. Дыхание без лёгких, без горла, без рта. Просто движение воздуха, мерное и тяжёлое, как будто сам канал сжимался и расширялся в медленных, перистальтических волнах.

Я опустил глаза и увидел, что плёнка на полу загустела. Раньше она была тонкой, едва различимой. Теперь подошвы при каждом шаге отлипали от камня с тихим, противным чмоканьем. Чёрная нить протянулась от моего ботинка к полу, растянулась и оборвалась. Я ускорил шаг. Нити стали толще. Каждый шаг теперь сопровождался этим липким, влажным звуком, и мне казалось, что пол пытается удержать меня, мягко, ненастойчиво, как болото удерживает ногу. Не рывком, а всасыванием.

— Володь, быстрее. Пол липнет.

— Чувствую, — выдохнул он. — Иду. Иду.

Канал тянулся, изгибаясь, и маркерных лент на стенах не осталось. Все они пропитались и почернели, но я узнавал повороты, узнавал сужения, узнавал текстуру породы. Двадцать минут до колодца. Пятнадцать. Десять.

Позади, в канале, послышался звук. Не шарканье. Другой. Влажный. Хлюпающий. Как будто что-то мягкое и тяжёлое протискивалось через канал, заполняя его, как тесто заполняет форму.

Страх пронзил мой мозг. Я обернулся, подсвечивая фонарём, но ничего не увидел. Но от этого было не легче. Как известно, самый жуткий ужас, это невидимый ужас. Что там находилось во мраке, я понятия не имел. И не хотел узнавать, честно говоря.

Мы добрались до колодца. Верёвка висела, белая, целая, нетронутая. Крюк держал. Я почувствовал, как что-то внутри меня, какая-то стальная пружина, сжатая до предела, чуть ослабла. Не отпустила. Просто чуть ослабла.

— Ты первый, — кивнул я Володьке. — Лезь. Я подстрахую.

Он подошёл к верёвке. Поднял руки к жюмару. И его руки не слушались. Пальцы скользили по металлу. Они даже не могли обхватить корпус зажима. Я увидел в свете фонаря, что его перчатки сплошь покрыты тёмной плёнкой, той самой, с пола зала. Он стянул перчатки. Кожа рук выглядела нормальной, но подрагивала. Мелкая дрожь пробегала от запястий к кончикам пальцев.

— Встегнись, — скомандовал я. — Давай, как на тренировке. Кроль на грудь, жюмар в правую, педаль на левую. Работай.

Он встегнулся. Медленно, с третьей попытки, но встегнулся. Кроль вщёлкнулся в верёвку, жюмар лёг в ладонь. Володька сделал первое движение вверх, подтянулся, переместил кроль, шагнул в педаль. Второе движение. Третье. Он лез. Медленно, тяжело, с хриплым дыханием, но лез.

Я стоял внизу и ждал. И слушал. Из горизонтального хода, из темноты за моей спиной, доносился тот влажный, хлюпающий звук. Ближе. Ещё ближе. Я развернулся и направил фонарь в канал.

Свет уткнулся в стену и отразился. Нет, даже не так. Свет уткнулся в то, что заполняло канал.

«Господи помилуй!»

Оно определённо двигалось. Тёмная, блестящая масса, заполнявшая поперечное сечение хода от пола до потолка, от стены до стены. Не жидкость, нет, не твёрдое тело. Что-то промежуточное, студенистое, с внутренней структурой. Я видел в ней те же ветвящиеся линии, которые замечал на стенах, только теперь они пульсировали, и пульс их совпадал с той вибрацией, которую мы ощущали с самого входа в зал. Поверхность массы не имела ни глаз, ни рта, ни каких-либо черт, которые мозг мог бы интерпретировать как лицо. Но она была обращена ко мне. Я знал это. Чувствовал это, как чувствуешь чужой взгляд в толпе.

Масса продвинулась на полметра. Влажный звук усилился. Воздух перед ней сгустился, запах, тот тяжёлый, сладковатый, органический запах, превратился в нечто настолько плотное, что я ощутил его на языке. Вкус прелого, древнего, нечеловеческого. Вкус самого времени, которое не движется.