Я стоял и смотрел на это, и не мог пошевелиться. Тело отказало. Не от паралича, не от физической невозможности, а от того, что мозг не знал, что делать с тем, что видели глаза. За двадцать лет под землёй я встречал затопленные ходы, обвалы, кислородное голодание, узости, из которых не мог выбраться без посторонней помощи. Но всё это были вещи, имевшие названия. Вода. Камень. Нехватка воздуха. Тесное пространство. У каждой опасности существовал протокол. Действие. Реакция. Решение.

У этого не было названия. Оно существовало вне любой классификации, вне любого учебника, вне любого языка. Тёмная, пульсирующая, осмысленная масса, заполняющая каменный коридор, как кровь заполняет сосуд, и движущаяся ко мне. Не быстро. Не медленно. С той скоростью, которая говорила, что ей некуда торопиться. Что она ждала шестьсот миллионов лет и подождёт ещё тридцать секунд.

Где-то на окраине сознания мелькнула мысль о Наташке. Об Алиске. О том, как дочь рисует солнце жёлтым кружком на листе бумаги и говорит «это для тебя, пап». Эта мысль толкнула меня. Физически, как удар в спину. Я оторвал ноги от пола, провернулся, вцепился в верёвку.

«Бежать», — вспыхнула единственная в голове мысль.

Меня обуял животный ужас, который я с трудом контролировал, удерживал внутри, чтобы не выплеснуть наружу и забиться в панике. Признаюсь, ранее со мной ничего подобного не происходило. Даже тогда, когда пять лет назад я застрял в мясорубке и не мог выбраться, ощущая над собой миллионы тон породы.

— Андрюха, я наверху! — крикнул Володька. — Лезь!

Я отступил немного назад. Не поворачиваясь спиной к тому, что ползло из канала. Нащупал кроль, встегнулся. Жюмар на верёвку. Педаль на ногу. И полез. Быстро, рвано, без техники, как новичок на первом занятии, перебирая руками и ногами, обдирая колени о стену колодца.

Снизу донёсся звук, от которого волосы на затылке встали дыбом. Не хлюпанье. Не шарканье. Голос. Или то, что могло сойти за голос, если бы голос мог состоять из тысячи наложенных друг на друга частот, от инфразвукового гула до тонкого, пронзительного свиста, звучащих одновременно. Ни одна гортань, ни один речевой аппарат не способен издать такой звук. Он шёл отовсюду, из стен, из воздуха, из самого камня. Он вибрировал в моих зубах, в костях черепа, в позвоночнике. И в нём, в этом чудовищном хоре, мне почудилось что-то осмысленное. Не слово. Не фраза. Скорее, намерение. Голод, выраженный напрямую, минуя язык, минуя символы, как электрический разряд передаёт информацию без посредника.

Я лез. Я не помню, как работали руки. Жюмар вверх, кроль протянуть, педаль выжать. Автоматика. Мышечная память двадцати лет. Единственное, что спасало, потому что разум в тот момент не функционировал. Он корчился, как корчится зверь, прижатый к стене.

Масса внизу достигла дна колодца. Я видел, оглянувшись вниз, как она растеклась по площадке, заполнив её, как чёрная патока заполняет блюдце. И начала подниматься по стенам. Медленно, неотвратимо. Тёмные щупальца, каждое толщиной с руку, с канатами пульсирующих жил внутри, карабкались по известняку, находя трещины, цепляясь за выступы.

Десять метров до верха. Пять. Три. Я рванул себя через перегиб и вывалился на площадку наклонного хода, содрав комбинезон на животе. Володька стоял рядом на коленях, согнувшись, кашлял.

— Верёвку, — прохрипел он. — Снимай верёвку.

— К чёрту верёвку! — воскликнул я, обрезая её ножом, — Бежим.

Я схватил его за воротник комбинезона и потащил вверх по наклонному ходу. Ноги скользили по гладкому камню. Я упирался коленями, локтями, лбом. Володька полз рядом, цепляясь за стены. Кашель разрывал его. Я слышал, как внизу, в колодце, что-то движется. Шлюпающий, чавкающий звук, многократно усиленный каменным колоколом ствола.

Мы ползли. Наклонный ход, показавшийся при спуске коротким и простым, теперь растянулся в бесконечный подъём. Пять метров, семь, десять. Свет. Дневной свет. Серый, пасмурный, невыносимо прекрасный свет майского дня, сочившийся сверху через входное отверстие.

Я вылез наружу и втянул Володьку за комбинезон. Он перевалился через край и упал на землю лицом вниз, среди прошлогодних листьев и сосновых игл. Кашлял. Плечи тряслись.

Я лежал рядом и смотрел в серое небо, и воздух, обычный, лесной, пахнущий хвоей и мокрой землёй, заполнял лёгкие, и я не мог надышаться. Не мог поверить, что мы вылезли.

Лес шумел. Ветер шевелил верхушки сосен, и этот шум, обычный, земной, человеческий шум ветра в хвое, показался мне самым невероятным звуком, который я когда-либо слышал. Я вдохнул. Ещё раз. Ещё. Воздух пах смолой и прошлогодней травой, и в нём не было ни тени той сладковатой мерзости, которая пропитала зал. Но тело не могло успокоиться. Руки тряслись, и я не мог заставить их остановиться. Колени дрожали. Пот заливал глаза, холодный, кислый. Я стянул каску и положил её рядом, на мох.

Володька перевернулся на спину. Лицо серое, в потёках пота и пещерной глины. Глаза мутные, красные. Он попытался сесть и не смог. Руки поехали по мокрым листьям, и он упал обратно, глядя в небо.

— Не могу, — прохрипел он. — Ноги не держат. Лёгкие… что-то не так.

— Отдышись. Потом пойдём к машине. Три километра, Володь. Три километра, и мы…

— Не трогай меня.

Я замер.

— Не трогай, — повторил он тише, но жёстче.

— Почему?

— Оно внутри.

— Кто?

— Оно. Я чувствую. Растёт. В лёгких, в горле.

— Да ну. Чушь не говори.

— Если коснёшься голой кожей, если попадёт в порез, в трещину…

Он не договорил. Закашлялся, повернув голову набок. На сухие листья хлынула тёмная масса. В ней просматривались те же ветвящиеся линии, те же пульсирующие жилки, которые я видел на стенах пещеры и в теле существа, заполнявшего канал. Масса шевелилась, расползалась, впитывалась в почву.

— Что с тобой!

Животный ужас возвращался, перемешиваясь с отвращением, от которого я не мог избавиться. Эта чёрная дрянь выглядела отвратительно.

— Надышался, — проговорил Володька, утирая чёрный рот рукавом. — Или проглотил немного этой дряни, когда коснулся лица, там, внизу.

Тёмный, маслянистый мазок остался на ткани.

— В зале. Споры, или что это. Я заражён, Андрюха.

Он лежал и смотрел в серое небо. Дышал тяжело, с присвистом, но говорил, сбивчиво, торопливо, как человек, который боится не успеть.

— Ниши, Андрюха. Ты понял, для чего ниши? Не хранилища. Не могилы. Кормушки. Оно, то что внизу, ело то, что клали внутрь. Кто-то приносил ему. сотни лет назад. Может, тысячи. Не знаю. Те, кто вырубил стены, знали, что оно там. Они его кормили. Жертвы.

— Кто «они»?

— Понятия не имею. Люди? Не люди? Рельефы на стенах… Ты видел центральную фигуру? Воронка и розетка. Это не символ. Это схема. Его ротовой аппарат. Тот, кто вырезал рельеф, видел его.

Он замолчал. Расстегнул молнию комбинезона дрожащими пальцами. Термобельё на груди промокло насквозь. Тёмная субстанция проступала сквозь ткань. Я со страхом увидел, что кожа под ней потемнела, стала бурой, с матовым блеском, с сетью ветвящихся жилок, уходивших под поверхность.

— Не вези меня к людям, — проговорил он. — Если хоть капля попадёт в водоснабжение, в почву, в канализацию… Ты видел, как оно растёт. Как заполняет канал. Представь, что оно сделает с городом. С миллионом мягких тканей.

— Что мне делать, Володь? Скажи.

— Бензин. В машине канистра. Облей. Сожги. А потом столкни вниз, в эту дыру. И завали вход. Камнями, землёй, чем угодно. Чтобы никто. Никогда.

Голос ослабел. Он смотрел мне в глаза, и я видел, что сознание его кристально ясное, яснее, чем когда-либо.

— Ты с ума сошёл!

— Нет, к сожалению. Ты и сам видишь, что происходит со мной. Я заражён. И это пожирает меня. Я чувствую.

— Я не смогу этого сделать!

— Сможешь, Андрюха. Сможешь.

— Нет. Не смогу…

— Прекрати, — перебил он меня. — Я чувствую, что времени мало. Поэтому это сделать нужно.

Он помолчал, будто что-то обдумывая. На губах пузырилось эта дрянь при каждом выдохе, лопаясь, повисая соплями на бороде.

— Иринке позвони. Потом, не сейчас. Скажи, что люблю. Что всегда. Что жалею, что не послушал, когда она говорила не лезть. Все жёны говорят не лезть. И все жёны правы.

— Скажу.

— Впрочем, лучше ничего не говори. У тебя и без этого будут проблемы по поводу моего исчезновения.

Он закрыл глаза, сильно закашлявшись. Чернота стала проступать через его кожу, через сами поры. Дыхание выходило со свистом.

— Может, есть выход? Без всего этого?

— Боюсь, что нет. Я чувствую эту дрянь в себе. Понимаешь, чувствую. Она разрастается, как опухоль. Только происходит всё быстрее. Гораздо быстрее. Пожирает…

Дрожащей рукой он вытер губы.

— А теперь давай просто помолчим.

И мы оба замолчали. Я размышлял о том, что если бы мы тогда повернули назад, когда заметили на полу странность, то ничего не случилось бы. Впрочем, чего уж сейчас уже об этом говорить, когда всё произошло. Нельзя вернуть время обратно.

Володька умер через двенадцать минут. Я знаю точно, потому что смотрел на часы. Семнадцать часов двенадцать минут, второе мая.

Последние пять минут он не дышал, но тело ещё подрагивало. Тёмные линии под кожей пульсировали. Потом замерли. Застыли. И через несколько минут начали бледнеть, как бледнеет синяк на третий день.

Я сидел рядом всё это время. В полутора метрах. Не касаясь. Перчатки не снимал, руки держал при себе, хотя всё внутри кричало: возьми его за руку, не дай уйти одному. Но он сам сказал «не трогай». И я не трогал.

Я встал. Посмотрел на тело. На вход в пещеру, зиявший в трёх метрах правее. Этого существа видно не было. По крайней мере, пока. Потом повернулся и пошёл к машине, как зомби, ничего не соображая.

Три километра по тропе. Через молодой зелёный лес, мимо журчащего ручья, под серым небом. Я шёл и ревел. Не плакал, а ревел, открыв рот, скривив лицо, выдавливая из себя рваные, уродливые звуки, которые лес проглатывал и не возвращал. До конца не верилось во всё происходящее. Это казалось безумием, плохим сном. Но нет. Володька умер, а существо было в реальности.

На полпути я остановился и сел на корточки у ручья. Опустил руки в воду, ледяную, весеннюю. Смотрел, как струя обтекает мои пальцы в грязных перчатках. Пальцы не слушались. Я попытался сжать кулак и не смог. Мышцы дрожали, каждая в своём ритме, как расстроенный оркестр. Я поднёс руку к лицу и осмотрел перчатку. Ткань грязная, в глине и известняковой крошке, но без тёмных пятен. Без маслянистой плёнки. Я проверил вторую руку. Чисто. Проверил колени, живот, грудь. Комбинезон порван на животе, кожа под ним ободрана, сочится сукровицей, но сукровица розовая, нормальная, человеческая. Ни черноты, ни бурых разводов.

Потом я вспомнил, как Володька снял перчатку там, в зале. Как коснулся пола голой рукой. Как потом потёр этой рукой лицо. Как дрянь попала ему на губы, в рот, в лёгкие. А я перчатки не снимал. Ни разу. Даже когда тянул его за лямку обвязки. Даже когда полз по наклонному ходу. Случайность. Привычка. Двадцать лет дисциплины, вбитой в мышцы. Каска, свет, перчатки, обвязка. Всегда. Без исключений. И эта дисциплина, возможно, спасла мне жизнь.

Машина стояла на просёлке, покрытая пылью и сосновой пыльцой. Я открыл багажник. Канистра. Пятилитровая, полная, привычка, с которой я так и не расстался. Бутылка воды. Выпил залпом, половина пролилась на подбородок. Взял канистру. Пошёл обратно.

Три туда, три обратно. Я не считал время. Ноги несли сами.

По пути я вспоминал, как три года назад мы с Володькой пили пиво в Ширяево с местным дедом, бывшим лесником по имени Фёдор Кузьмич. Старик рассказывал про «хозяина», который живёт внутри горы. Не домового, не лешего, а что-то другое, чему он не мог подобрать слова. Говорил, что в тридцатые годы геологи бурили скважину на Молодецком кургане и на глубине ста двадцати метров бур провалился в пустоту. Из скважины ударил воздух, тёплый и сладкий, а один рабочий, который наклонился над устьем, потом три дня лежал с горячкой и кашлял чёрным. Выжил, но до конца жизни заикался и боялся темноты. Кузьмич говорил об этом без драматизма, как говорят о погоде или о ценах на хлеб. Просто факт. Просто то, что все здесь знают, но не обсуждают с чужими. Я тогда посмеялся.

Ещё я вспомнил статью, которую Володька присылал мне позапрошлой зимой. Какой-то самарский краевед девятнадцатого века описывал предания жигулёвских бурлаков о «чёрной слизи», которая иногда выступала из трещин в прибрежных скалах после сильных дождей. Бурлаки обходили эти места и не позволяли скоту пить воду ниже по течению. Краевед объяснял это нефтяными выходами, что звучало разумно. Нефть в Поволжье добывали ещё при Петре. Но Володька подчеркнул в статье одну фразу и поставил рядом вопросительный знак. Фраза гласила, что слизь «шевелилась, будто живая, и отступала от огня».

«Вот тебе и всякие байки», — подумалось мне.

Тело лежало на том же месте. Никто не тронул. Ни зверь, ни птица. Даже муравьи обходили стороной. Муравьиная тропа, пересекавшая площадку в метре от его головы, изгибалась дугой, огибая тело на расстоянии полуметра.

Вход в пещеру зиял рядом. Тёмный провал, из которого тянуло холодом и тем сладковатым запахом.

Я нашёл длинный сосновый сук и подцепил им лямку обвязки. Волоком, не касаясь, подтащил тело к самому краю входа, к кромке наклонного хода. Комбинезон шуршал по сухим листьям.

Открутил крышку канистры. Облил бензином. Руки тряслись, бензин плескался мимо, на камень, на мои ботинки. Химический запах перебил всё. И лес, и тлен, и ту нечеловеческую сладкую вонь из-под земли.

— Прости, Володь, — сказал я.

Достал зажигалку. Обычную, газовую, «Крикет», зелёную. Чиркнул. Поджог, слегка отступая.

«Господи! Что же я делаю! Я сжигаю человека! Своего лучшего друга!»

Бензин вспыхнул с мягким хлопком. Огонь охватил тело, и я толкнул его палкой в провал. Горящее, оно соскользнуло по наклонному ходу, озарив стены рыжим, мечущимся светом. Я видел, как пламя скачет по потолку, как тени пляшут по известняку. Тело набирало скорость на тридцатиградусном уклоне, уходило глубже, и свет мерк, и потом далеко внизу глухо ударило, и оранжевое зарево мигнуло в глубине ствола, и погасло.