— Нетронутая система, — произнёс Володька, и голос его дрогнул от благоговения. — Андрюха, ты понимаешь, что мы, может, первые люди, которые это видят?

Я понимал. И чувствовал то, что чувствует каждый спелеолог, ступивший в место, где до него не стояла ничья нога. Этакая смесь восторга и ответственности. И ещё что-то. Что-то, чему нет названия. Ощущение, что ты не гость, а вторженец.

***

Мы шли по горизонтальному ходу около сорока минут. Я вёл хронометраж и считал шаги. Привычка, вбитая ещё на первых спелеовыходах. По моим прикидкам, мы углубились метров на четыреста от колодца. Ход петлял, местами сужался до полутора метров, местами распахивался в небольшие залы с куполообразными потолками. Везде сухо. Нигде ни следа воды, только древние натёки, кальцитовые коры, покрывавшие стены, как глазурь покрывает керамику.

Володька шёл впереди, отмечая маршрут маркерной лентой. Через каждые двадцать метров привязывал кусок оранжевой ленты к выступу. Правило, которое мы никогда не нарушали.

На сорок третьей минуте он остановился.

— Запах чуешь?

Я принюхался. В пещерах обоняние обостряется, потому что зрение ограничено лучом фонаря, и мозг начинает вытягивать информацию из других каналов. Здесь пахло сыростью. Стандартный подземный запах. Но под этими привычными нотами, что-то ещё. Тяжёлое, сладковатое, органическое. Не гниль, не разложение. Скорее, как запах мха, густого, старого мха, пролежавшего в темноте очень долго.

— Чую, — сказал я. — Что-то биологическое. Может, колония летучих мышей?

— На этой глубине? Мы метров шестьдесят под поверхностью. Далековато для рукокрылых.

— Гуано?

— Не похоже. Гуано аммиаком разит, ты знаешь.

Мы пошли дальше. Запах усиливался. Не резко, не агрессивно, а медленно, как нарастает давление на глубине. Стены хода изменились. Кальцитовые натёки исчезли, порода стала темнее, почти чёрной, с маслянистым блеском. Я провёл пальцем. Палец окрасился в тёмно-бурый цвет.

— Марганцевые дендриты, — определил Володька, осмотрев стену. — Или нет, погоди. Это не дендриты. Структура другая.

Он достал геологическую лупу и приблизил к стене. Я светил ему через плечо. Тёмное вещество покрывало известняк тонким слоем, неравномерно, пятнами и разводами. Рисунок напоминал, и я отогнал эту мысль, а потом она вернулась, рисунок напоминал сосудистую сетку. Ветвящиеся линии, расходящиеся от центральных стволов к периферии, истончающиеся, теряющиеся в порах камня.

— Не знаю, что это, — честно признался Володька. — Биоплёнка? Грибной мицелий? Надо бы образец взять.

Он достал пластиковый пакет и перочинный нож, поддел кусочек породы с тёмным налётом, убрал в пакет. Руки у него при этом не дрожали. Он выглядел сосредоточенным, увлечённым, как всегда, когда сталкивался с чем-то, что не мог объяснить с ходу. Володька не верил в мистику. Он верил в минералы, кристаллические решётки и геохимические процессы. Я тоже не верил.

Мы пошли дальше. Через несколько минут Володька заговорил, негромко, скорее рассуждая вслух.

— Знаешь, что меня смущает? Биоплёнка на такой глубине, в сухой карбонатной породе, без света и без очевидного источника энергии. Хемолитотрофы, допустим. Бактерии, которые жрут камень и дышат железом. Такие известны, их находили в шахтах Южной Африки, на глубине трёх километров. Но те образуют тонкие корочки, почти невидимые. А здесь, ты сам видел, структура. Разветвлённая, организованная. Это не колония бактерий. Это что-то со сложной морфологией.

— Гриб? — предположил я.

— Грибы возможны. Армиллярия, опёнок, образует мицелий площадью в десятки гектаров. Самый большой организм на планете, между прочим. Но опёнок живёт в почве, питается мёртвой древесиной. А тут голый камень.

Он замолчал, обдумывая. Я видел, как шевелятся его губы, как он проговаривает про себя варианты и отбрасывает их один за другим. Мне нравилось наблюдать за ним в такие моменты. Он выглядел счастливым. Загадка кормила его мозг, как топливо кормит двигатель. Володька был из тех людей, которые не боятся непонятного, а радуются ему.

Ход закончился внезапно. Не тупиком, а залом. Мы вышли из тесного канала, и фонари утонули в пространстве. Потолок поднялся так высоко, что лучи не доставали до него. Стены разбежались в стороны и пропали. Мы стояли на краю пустоты, которая ощущалась не глазами, а кожей, всем телом, как ощущает открытое пространство незрячий человек.

Я крикнул. Не слово, просто звук. Эхо вернулось через четыре секунды, размазанное, многократное, как будто зал имел неправильную форму и отражал звук десятком поверхностей.

— Мать честная, — выдохнул Володька. — Это зал. Огромный зал.

Мы двинулись вперёд осторожно, ощупывая пол перед каждым шагом. Поверхность ровная, покрытая всё тем же глинистым налётом. Темный налёт на стенах, оставшихся позади, здесь покрывал пол. Я поднял ногу и увидел, что подошва ботинка оставляет чёткий, глянцевый след, словно я наступил в тонкий слой густого масла.

— Володь, под ногами мокро.

— Вижу. Не вода. Какая-то органика.

Он присел, снял перчатку, коснулся пола кончиками пальцев. Потёр большим и указательным. Понюхал.

— Скользкое. Тёплое.

— Тёплое?

Я тоже присел и положил ладонь в перчатке на пол. Он прав. Камень пещеры всегда прохладный, семь-девять градусов, стабильно, круглый год. Здесь поверхность под рукой ощущалась теплее. Не горячая, нет. Градусов двенадцать-тринадцать. Разница в пять градусов, которую организм считывает мгновенно.

— Геотермальный источник? — предположил Володька. — Тектоническая трещина, подток тёплых вод снизу?

— На Самарской Луке? Да ну. Здесь нет активной тектоники уже пятьсот миллионов лет.

— Ну, остаточные процессы. Или радиогенное тепло. Породы рифейского фундамента могут содержать уран, торий.

Он рационализировал. Мы оба рационализировали. Потому что альтернативой рациональному объяснению служило молчание и разворот к выходу, а мы ещё не хотели уходить. Мы ещё горели.

Зал продолжал раскрываться. Мы прошли метров сто по прямой, а стен так и не нащупали ни справа, ни слева. Только пол, покрытый тёплой маслянистой плёнкой, и темнота вокруг, густая, плотная, не уступавшая фонарям.

Я остановился, поворачивая голову.

— Слышишь?

Тишина подземелья никогда не бывает абсолютной. Всегда есть капель, или потрескивание породы, или тихое движение воздуха. Здесь звучало что-то иное. Ритмичное. Глубокое. Не звук даже, а вибрация, которую я воспринимал скорее грудной клеткой, чем ушами. Как если бы далеко внизу, под толщей камня, что-то пульсировало. Медленно. Мерно. Раз в четыре-пять секунд.

— Слышу, — произнёс Володька, и голос его стал заметно тише. — Подземная река, может. Сифонный поток, пульсирующий в узости.

— Может.

Я опустил взгляд на пол. В маслянистой плёнке, покрывавшей камень под нашими ногами, отражался свет фонаря, и отражение было неправильным. Блик не стоял на месте, а медленно плыл, смещаясь к краю светового пятна, будто плёнка текла в одном направлении, едва заметно, как река, скованная густотой. Я моргнул и присмотрелся. Плёнка действительно двигалась. Не быстро, может, миллиметр в секунду, но двигалась. Вся. Сплошным пластом. Как кожа на боку дышащего животного.

«Что за чёрт!»

— Володь, — позвал я. — Плёнка на полу. Она течёт.

Он посмотрел вниз, прищурился, потом присел на корточки. Достал перочинный нож и аккуратно провёл лезвием по поверхности. Плёнка разошлась, обнажив камень, а потом медленно, в течение нескольких секунд, сомкнулась обратно, затянув порез, как затягивается ранка на живой ткани.

Володька долго смотрел на это. Потом поднялся, вытер лезвие о штанину и убрал нож в карман. Руки у него не дрожали. Но челюсти сжались так, что на скулах вздулись желтоватые бугорки.

— Это не грибной мицелий, — произнёс он.

— Знаю.

— Это вообще не гриб.

Мы стояли и слушали. Пульсация не усиливалась и не ослабевала. Она просто существовала, как существует ритм сердца, незаметный, пока не прислушаешься, а потом невозможный для игнорирования.

— Идём дальше или разворачиваемся? — спросил я.

Володька посмотрел на часы.

— Полтора часа от входа. У нас запас по свету на двенадцать часов. Ещё час вглубь, час обратно, два часа на подъём по колодцу и выход. Запас четыре часа. Нормально.

— Ты считаешь это хорошей идеей?

— Угу.

— Мы не знаем, что это за дрянь такая на полу.

— Не знаем.

— И ты предлагаешь идти дальше? — уточнил я.

— Не волнуйся, Андрюх. Эта штуковина далеко не везде. Вон там нет. И вон там тоже. Да и в конце концов, нам же нужно разобраться, что это за фиговина такая, правильно?

— Но она же не живая?

— Да вроде не похоже. Может, новый вид лишайника какого-нибудь?

«Какой, к чёрту, лишайник!»

Во мне ворочалось беспокойство, которое я не мог объяснить. Предчувствие чего-то плохого. Потому что это не нормально, когда штуковина под ногами двигается. Тем не менее, я не заставил товарища повернуть назад.

— Час, — кивнул я с неохотой. — Не больше.

— Час. Не больше.

«Упрямый ты осёл», — добавил я мысленно.

Через двадцать минут мы нашли стену. Нет, не стену зала. Стену в другом смысле. Ровную, гладкую поверхность, поднимавшуюся из пола вертикально. Я подошёл вплотную и осветил её. Известняк, но обработанный. Следы инструмента. Параллельные борозды, неглубокие, ритмичные, нанесённые чем-то вроде зубила или тесла.

— Володь. Сюда.

Он подошёл, провёл пальцами по бороздам. Лицо его изменилось. Азарт погас, сменился чем-то другим. Не страхом, нет. Непониманием.

— Это рукотворная стена, — проговорил он. — Кто-то обрабатывал здесь камень.

— Старообрядцы? Каменоломни семнадцатого века?

— На глубине шестьдесят метров? Через неразработанный колодец?

Я не ответил. Стена тянулась вправо и влево. Мы пошли вдоль неё. Через тридцать метров обнаружили нишу. Прямоугольную, вырубленную в породе, высотой по пояс и глубиной метра полтора. Пустую. Внутри стены ниши покрывали те же тёмные разводы, но гуще, насыщеннее. И рисунки. Нет, не рисунки. Рельефы, вырезанные прямо в камне.

Я направил луч внутрь ниши и попытался разобрать изображение. Линии переплетались, образуя нечто, чему не подходило слово «орнамент». Скорее, схема. Или карта. Или анатомический чертёж, выполненный человеком, который видел анатомию совсем иначе, чем мы. Центральная фигура напоминала воронку, сужающуюся вниз, а от неё расходились ветвящиеся каналы, оплетавшие нечто округлое, многолопастное, похожее на розетку. Или на рот.

Я отвёл фонарь, но изображение осталось на сетчатке, впечатанное, как фотография. Воронка и розетка. Каналы, оплетающие центральную полость. Я заставил себя посмотреть снова. На стенках ниши, вокруг центральной фигуры, виднелись более мелкие рисунки. Силуэты, выполненные грубыми линиями, но при этом анатомически точные, как медицинские иллюстрации. Существа без скелета, без конечностей в привычном понимании. Множество радиальных отростков, сходящихся к мешковидному телу. Отростки разветвлялись, как корневая система дерева, и на концах каждого, если верить масштабу, располагались утолщения, похожие на присоски или на раскрытые рты. Рядом с силуэтами были вырезаны фигуры поменьше, вертикальные, двуногие, с маленькими кружками голов. Люди. Или то, что их заменяло. Масштаб не оставлял сомнений. Существо с отростками было в десятки раз крупнее двуногих фигурок. Может, в сотни.

— Володь, — прошептал я. — Те фигуры рядом. Двуногие.

— Вижу.

— Они маленькие.

— Вижу, — повторил он тише. — Относительный масштаб примерно один к пятидесяти. Если двуногий, это человек ростом метр семьдесят, то основной объект, порядка восьмидесяти пяти метров.

Восемьдесят пять метров. Размер девятиэтажного дома. Живое существо размером с девятиэтажный дом, без костей, без глаз, с ротовым аппаратом в форме воронки и сотнями ветвящихся щупалец. Обитающее под землёй. Под нашими ногами.

— Это может быть аллегория, — пожал плечами Володька, но голос его прозвучал неубедительно даже для него самого. — Религиозный символ. Преувеличение.

Товарищ фотографировал. Вспышка камеры телефона резала темноту, и каждый раз, когда она гасла, мрак обрушивался плотнее. Я заметил, что мои руки холодные. И совсем не от температуры воздуха. От чего-то другого. От осознания, которое ещё не оформилось в мысль, но уже отравило разум.

— Здесь ещё одна ниша, — позвал Володька.

И ещё одна. И ещё. Пять ниш в ряд, через равные промежутки. Все пустые. Все с рельефами. На третьей нише Володька замер, не поднимая камеры.

— Андрюха.

— Что?

— Посвети на пол. Перед нишей.

Я опустил луч. В глинистом налёте, покрывавшем камень, виднелись следы. Не наши. Другие. Продолговатые, глубокие, с тремя параллельными бороздами, расходящимися веером от общего основания. Размер каждого следа примерно с ладонь взрослого мужчины. Расстояние между ними около сорока сантиметров.

— Животное, — произнёс Володька. — Трёхпалое. Крупное.

— Под землёй?

— Медведь мог спуститься. Передние лапы медведя… нет, у медведя пять пальцев. Три когтя, вот так, веером… Я не знаю, что это. Может, от динозавра какого-нибудь.

Следы вели вглубь зала, в направлении, противоположном тому, откуда мы пришли. Мы проследили их лучами фонарей. Цепочка уходила в темноту и пропадала.

Мне захотелось домой. Прямо сейчас, в эту секунду. Не подняться по колодцу, не выйти через ход, не добрести до машины, а оказаться дома, на кухне, с чашкой чая, с Наташкиным голосом из детской и с тёплым светом лампы над столом. Желание накатило физически, как тошнота, как головокружение. Я выпрямился и посмотрел на Володьку.

— Уходим.

Он молчал. Стоял над следами и смотрел на них сверху вниз, и я видел, как ходят желваки на его челюстях, как подрагивает борода.

— Они старые. Возможно, не один миллион лет.