То, что внизу.
Володька нашёл эту дыру в апреле, когда снег ещё лежал по колено. Товарищ прислал мне фотографию в мессенджер. Некий тёмный провал в известняке, обрамлённый сосульками, похожими на клыки. И подпись: «Андрюха, глянь. Никем не хоженая. Вообще никем».
Я тогда сидел на кухне, пил чай и разглядывал экран телефона, а Наташка за стеной укладывала дочку. Обычный четверг. Из детской доносилась колыбельная, тихая и немного фальшивая, потому что Наташка никогда не умела петь, но Алиска всё равно засыпала только под её голос. Я увеличил снимок двумя пальцами. Входное отверстие два на полтора, может, чуть больше. Порода светлая, осадочная. Самарская Лука.
Самарская Лука. Жигулёвские горы. Место, которое местные называли «проклятым» задолго до того, как это стало туристическим брендом. Пещеры там ковыряли ещё в восемнадцатом веке, добывая серу, и половина штолен давно обвалилась, а половина числилась на учёте у спелеокомиссии. Но Володька утверждал, что этой нет ни на одной карте. Ни на старой, ни на новой. Он наткнулся на неё случайно, когда лазил по оврагам в районе Ширяево, искал выходы известняка для своей геологической работы.
Володька преподавал геологию в Самарском университете. Кандидат наук, доцент, человек с бородой и голосом, который заполнял любую комнату, как вода заполняет трещину. Мы познакомились двадцать лет назад на спелеослёте под Кунгуром. Оба ещё сопливые, оба только-только получившие допуск к вертикалкам. С тех пор прошли вместе Кап-Кутан, Крубера-Воронью до минус семисот, Орешную, Большую Орешную и ещё десяток систем, названия которых ничего не скажут человеку, не лазавшему под землю. У нас даже жёны познакомились и подружились, и дети играли вместе, когда мы собирались семьями на Волге.
Я позвонил ему.
— Откуда знаешь, что не хоженая?
— Натёки на входе нетронутые, — ответил он с тем азартом, который я знал слишком хорошо. — Ни следов, ни мусора, ни рубленых ступеней. И тяга оттуда, Андрюха. Тяга серьёзная. Там система, я чую.
Я молчал. Тяга из входного отверстия означала, что пещера имеет второй выход или значительный объём, что воздух циркулирует. Для спелеолога это как блеск золота для старателя.
— Когда? — спросил я.
— Майские. Снег сойдёт, просохнет. Заедешь ко мне, переночуем, утром выдвинемся. Подход километра три, но по тропе.
— Вдвоём? Ты серьёзно?
— А с кем ещё? Тёмыч колено порвал, Серёга в это время в Турции с бабой своей будет, остальные молодняк. Я их в некатегорийку не потащу. Мы с тобой двести выходов на двоих, не считая учебных. Справимся.
Он говорил правильные вещи. Мы оба держали SRT на автомате, знали друг друга под землёй как собственные руки. Но правила существовали не просто так. Двойка в неисследованной системе, без связи, без группы поддержки на поверхности.
— Наташке скажу, что на Ширяевские штольни идём, — произнёс я. — Если узнает, что в незнакомую, вдвоём, убьёт раньше, чем любой завал.
— Иринка тоже не в курсе. Я ей скажу подобное.
Мы посмеялись. Коротко, как смеются мужики под сорок, которые понимают, что жёны правы, но всё равно полезут.
В итоге я согласился.
Первого мая я загрузил в машину транс, два комплекта SRT-снаряги, верёвку «Тендон» девять миллиметров, сто пятьдесят метров, запас карбида, три комплекта батарей для «Зебры», аптечку, термос и два рациона сублиматов. Наташка стояла на крыльце, скрестив руки.
— К ночи вернёшься?
— Завтра к ночи. Переночую у Володьки, утром на объект, потом домой.
Она смотрела на меня тем взглядом, каким смотрят женщины, прожившие с мужчиной пятнадцать лет. Не злость, не упрёк. А усталость.
— Каску новую взял?
— Взял.
— Связь будет?
— На подходе. Внизу нет, ты знаешь.
— Знаю.
Она развернулась и ушла в дом. Дверь не хлопнула. Просто закрылась. И этот тихий щелчок замка заставил меня тяжко вздохнуть. Ну не нравились ей мои поездки, и всё тут.
До Самары три часа по М5. Я ехал, слушал радио, пил кофе из термоса, смотрел, как степь переходит в лесостепь, как появляются первые холмы, предвестники Жигулей. Эти горы, если их можно так назвать, старше Урала. Самые древние в европейской России. Рифейский фундамент, протерозойские толщи, перекрытые палеозойскими осадками. Шестьсот миллионов лет породы лежали тут, слой за слоем, и вода точила в них ходы, галереи, колодцы, залы. Человеческая цивилизация по сравнению с этим, тонкая плёнка пыли на каменном столе.
Володька встретил меня у подъезда своей хрущёвки на улице Ново-Садовой. Борода отросла ещё гуще, на голове красовалась дурацкая панама, а в руках он держал распечатку топографической карты.
— Заходи, Иринка пельменей налепила.
Мы ели пельмени на кухне, пили чай, раскладывали карту. Иринка заглядывала, подливала кипяток, задавала вежливые вопросы, а потом ушла к себе.
Но перед тем как уйти, она задержалась в дверях и посмотрела на Володьку. Долго, секунды три, не больше.
— Глубоко полезете? — спросила она.
— Штольня, Ирин, — ответил товарищ, не поднимая глаз от карты. — Горизонталка. Как в подвал сходить.
— Ага. Как в подвал.
Она ушла. Володька потёр бороду и хмыкнул, но ничего не сказал. Я тоже промолчал. В прихожей, на вешалке, висела его старая штормовка, а рядом стоял детский самокат, розовый, с наклейками единорогов. У них с Иринкой росла дочь Настя, семи лет, которая сейчас ночевала у бабушки. На холодильнике под магнитом из Крыма торчал Настин рисунок. Дом, дерево, человечек с огромной бородой и подпись печатными буквами «ПАПА». Я отвёл взгляд.
Она привыкла. Как и Наташка. Как все жёны спелеологов привыкают к тому, что их мужья время от времени лезут под землю и какое-то количество часов находятся в месте, откуда не позвонить, не написать, не крикнуть.
— Смотри, — ткнул карандашом в точку на карте товарищ. — Вот Ширяево. Вот овраг Каменный. Я поднимался по левому борту, метров двести от русла. Вход на склоне, прикрыт буреломом. Азимут записал.
— Что внутри видно с поверхности?
— Наклонный ход, градусов тридцать, метров пять. Потом уступ, я не спускался. Фонарём посветил. Уходит глубже. Эхо долгое. Очень долгое, Андрюха.
— Долгое эхо. Значит, объём.
— Значит, объём.
Мы разложили снаряжение в прихожей, проверили каждый карабин, каждый зажим, каждый шов на обвязке. Два «Пецля» для навески, набор скальных крючьев, молоток, петли, спусковое, жюмар, кроль, пара блок-роликов на всякий случай. Касок два комплекта, «Эльбрус» у Володьки, «Пецль Вертекс» у меня. Налобники «Зебра», карбидки для дублирования. Гидрокостюмы не брали, так как Володька сказал, воды на входе не видел. Порода сухая.
— Если колодец глубже пятидесяти, разворачиваемся, — проговорил я.
— Договорились.
— Если система обводнённая, разворачиваемся.
— Договорились.
— Если хоть что-то не так, разворачиваемся.
Володька посмотрел на меня поверх кружки. Глаза карие, тёплые, с морщинами-лучиками в углах. Лицо человека, которому нравится жить и который не собирается умирать под землёй.
— Андрюха, ты же знаешь. Я всегда возвращаюсь.
— Знаю.
Мы легли в полночь. Я спал на диване в гостиной, укрывшись пледом с вышитыми оленями. Мне снились камни. Тёплые, гладкие, словно кто-то полировал их ладонями миллионы лет.
Под утро я проснулся и какое-то время лежал без сна, слушая тишину чужой квартиры. Часы на стене тикали. За стеной похрапывал Володька, мерно и спокойно, как человек с чистой совестью. На потолке шевелились тени от фар, когда по улице проезжала редкая машина. Я думал о Наташке. О том, как она стоит на крыльце, скрестив руки, и смотрит вслед машине. О том, что каждый раз, когда я спускаюсь под землю, она не ложится спать, пока не получит сообщение: «вышел, всё ок». Четырнадцать лет. Четырнадцать лет ожидания, перемежающегося короткими сообщениями. Я повернулся на бок, натянул плед до подбородка и заставил себя уснуть.
***
Утро второго мая выдалось прохладным, с тусклым солнцем и туманом в оврагах. Мы оставили машину на просёлке за Ширяево и пошли по тропе, петлявшей вдоль ручья. Транспортные мешки оттягивали плечи. Я нёс верёвку и навеску, Володька тащил общий трансмешок с жратвой, аптечкой и запасным светом.
Лес стоял молодой, зелёный, ещё не загустевший. Берёзы выбросили первые листья, мелкие и клейкие. Под ногами хрустели прошлогодние ветки. Пахло прелью, грибницей, сырой землёй. Где-то долбил дятел, методично и упрямо, как метроном.
Мы двигались молча, экономя дыхание на подъёме. Тропа вилась вверх по склону оврага, огибая валуны и корневища. Километра через полтора Володька остановился, скинул мешок и достал флягу.
— Привал. Две минуты.
Я сел на поваленный ствол и наслаждался природой, разглядывая овраг внизу. Ручей блестел на дне, узкий, мелкий, прозрачный. Склоны поросли орешником и молодыми клёнами. Место как место. Тысячи таких оврагов на Самарской Луке, и в каждом кто-нибудь когда-нибудь ковырял известняк.
— Володь, ты никому про эту дыру не говорил? Кроме меня?
— Нет. Только тебе.
— Почему?
Он завинтил флягу и посмотрел на меня так, словно я спросил очевидное.
— Потому что, если там действительно система, я хочу, чтобы мы были первыми. А если там ничего, незачем людей дёргать.
— А если там что-то третье?
— Третье? Это как?
— Не знаю. Так, просто вырвалось.
Он хмыкнул, закинул мешок на плечо и зашагал дальше. Дятел продолжал долбить где-то справа, мерно и бездумно, как часовой механизм.
— Вон там, — указал вверх по склону товарищ через несколько минут.
Я увидел бурелом. Три сосны, поваленные ветром и лежавшие крест-накрест. За ними, в складке известнякового склона, темнело отверстие. Не круглое, а вытянутое, как приоткрытый рот. Из него тянуло холодом. Температура воздуха на поверхности плюс двенадцать, а из провала дуло градусов шесть-семь. Я ощутил это ладонью и лицом.
— Тяга, — констатировал Володька.
Мы переоделись. Комбинезоны, обвязки, каски, налобники. Я включил «Зебру», и луч упёрся в наклонный ход, выложенный плитчатым известняком цвета старой слоновой кости. Стены влажные, но не мокрые. На потолке, небольшие натёки, сосульки кальцита, нетронутые, целые. Ни одного следа, ни одной сбитой капли. Володька прав. Сюда никто не заходил. Может, вообще никогда.
Товарищ провёл ладонью по сталактиту у входа, осторожно, кончиками пальцев, как трогают спящего ребёнка.
— Знаешь, сколько этой сосульке лет?
— Тысяч десять, — прикинул я.
— Минимум. Может, и все пятьдесят. Кальцит растёт на миллиметр в столетие, иногда медленнее. Вот эта, сантиметров пятнадцать, считай сам.
Я посчитал. Пятнадцать тысяч лет. Когда эта капля начала строить свою ледяную колонну, по Волге ещё бродили мамонты, а люди жили в землянках и охотились костяными остриями. Мысль была обыденная для спелеолога. Я думал подобное сотни раз, но здесь, в этой нетронутой тишине, она ощущалась по-другому. Тяжелее. Плотнее. Как будто само время загустело в этих стенах.
Воздух внутри пах иначе, чем снаружи. На поверхности тянуло сыростью и холодом, типичная пещерная тяга, а здесь, в первых метрах хода, примешивался едва уловимый оттенок чего-то минерального. Не сера, не железо. Что-то незнакомое, на самой грани восприятия, как звук, который слышишь не ухом, а скорее ощущаешь.
Мы спустились по наклонному ходу. Пять метров, семь, десять. Угол нарастал. Я упирался подошвами трекинговых ботинок в выступы, придерживался за стены. Известняк под пальцами шершавый, слоистый, с вкраплениями чего-то тёмного, похожего на кремень.
— Уступ, — бросил Володька впереди.
Он остановился на краю. Я подошёл, встал рядом. Луч «Зебры» провалился вниз и не нашёл дна. Колодец. Стены уходили вертикально, чуть расширяясь. На глубине метров пяти виднелся карниз, а за ним опять темнота.
— Кинь камень, — попросил я.
Володька поднял обломок известняка, размером с кулак, и бросил. Мы слушали. Камень ударился о стенку. Тот отскочил, ударился снова. Потом глухой шлепок. Пауза три секунды.
— Метров пятнадцать, — прикинул Володька.
— Может, двадцать. Там карниз, он мог задержать.
— Навешиваем?
Я осмотрел породу. Известняк плотный, трещиноватый, крюк держать должен. Забил первый скальный крюк, проверил, подёргав. Сел крепко. Забил второй, на полтора метра ниже, для перестёжки. Привязал верёвку, продёрнул через спусковое устройство Володькиной обвязки. Он полез первым.
Я слышал, как верёвка скользит через каталку, как его ботинки скребут по стене, как он сопит внизу. Звуки в пещере обманчивы. Камень отражает и множит их, искажает расстояние. Иногда кажется, что человек рядом, а он в двадцати метрах. Иногда наоборот.
— Дно! — крикнул товарищ.
Голос пришёл снизу, чуть гулкий.
— Двадцать два метра по верёвке. Площадка. Ход продолжается горизонтально. Иди!
Я встегнулся в верёвку и пошёл вниз. Стены колодца в свете фонаря выглядели как страницы каменной книги, слой за слоем, эпоха за эпохой. Светлые полосы карбонатов, тёмные прослои глины, рыжие пятна окислов. Где-то здесь, в этих толщах, лежали панцири трилобитов, раковины брахиопод, останки существ, которые жили в тёплом мелководном море задолго до динозавров. Я касался этих слоёв рукой в перчатке, и мне каждый раз становилось не по себе от масштаба времени, запечатанного в камне.
Дно колодца. Площадка четыре на три, пол неровный, заваленный обломками. Володька стоял у входа в горизонтальный ход и светил фонарём внутрь.
— Глянь.
Ход уходил вглубь, плавно изгибаясь. Потолок высокий, метра два с половиной, стены гладкие, обработанные водой. Не штольня, не искусственная выработка. Природный фреатический канал, промытый подземной рекой, которая давно ушла. Пол сухой, покрытый тонким слоем глинистого налёта.
— Красиво, — прошептал я.
И это слово ничего не передавало. Стены переливались в свете фонаря оттенками охры, ржавчины. С потолка свисали сталактиты, тонкие, полупрозрачные, некоторые длиной в полметра. Под ними, на полу, вздымались сталагмиты, толстые, бугристые, в кольцах наросшего кальцита. Между ними тянулись тонкие, как паутина, нити геликтитов, закрученные в спирали, не подчиняющиеся гравитации, растущие вбок и вверх по прихоти капиллярных сил.